– Пусти меня в дружину, – сказал он тихо. – Не хочу скитаться. Хочу жить среди тех, кто умеет держать оружие.
Микула посмотрел в его глаза – и согласился.
Ждан оказался ровесником Серого. Но жизнь у него была другая: не дозоры, а тяжёлый крестьянский труд. По вечерам они сидели у костра, и Ждан рассказывал:
– Мы живём не ради славы. Ради хлеба. Для нас война – беда. Угнали скот – голод. Сожгли хаты – зима без крыши.
Серый слушал молча. Он впервые понял, как живут те, кого они защищают. И почему князь для них, сидящий в тепле, кажется таким далёким.
– Если князь не очухается, – тихо сказал Ждан, – земля сама будет искать защитников.
Серый задумался. Слова звучали дерзко, почти как бунт. Но в них была правда.
– А если… – начал он. – Если ты сам станешь защитой? Научишься у нас, вернёшься в деревню, соберёшь людей. И не надо князю платить. За что, если толку нет?
Ждан оглянулся, а потом горько усмехнулся:
– За такие слова головы летят. Но… может, ты прав. Может, мы и есть та защита, что земля ищет.
Они сдружились. Два сироты, два лишних человека, два разных корня. Но одна судьба. Серый слушал, Ждан говорил. Один учил другого дозорам, другой – земле.
И чем больше Серый узнавал о крестьянской доле, тем яснее понимал: половцы крадут не только жизни – они крадут надежду. И это делало его ещё внимательнее, ещё настороженнее.
Он не знал, что такое настоящий бой. Но жил так, будто он может начаться в любую минуту. И эта готовность стала его второй кожей.
Ночью Серому не спалось. Он поднялся тихо, словно тень, и направился к сторожевой вышке. Дозорный сидел, кутаясь в плащ, и едва услышал его шаги. Серый встал рядом, всматриваясь в степь. И вдруг – на самом краю горизонта дрогнули огни. Сначала казалось, что это звёзды упали на землю, но вскоре стало ясно: костры.
Серый наклонился к дозорному:
– Огни. Половцы.
Тот прищурился, но ничего не увидел. Рука потянулась к рогу, но Серый остановил его:
– Погодь. Они не двигаются. Ждут чего-то.
Они стояли вдвоём, слушая тишину. Казалось, сама ночь затаила дыхание. Лес не шуршал, птицы молчали. Только далёкий, едва слышный гул – будто земля вспоминала топот коней. Наутро дозорный рассказал Микуле. Воевода выслушал, но отмахнулся:
– Половцы всегда кружат. То ли грабить думают, то ли силу показывают. Не впервой.
Серый описал странное расположение огней и их неподвижность. Рассказал о тревоге, что не отпускала его. Микула колебался, но всё же приказал усилить дозоры и держать лучников наготове.
День прошёл в напряжении. К вечеру горизонт был чист. На следующий – тоже. Разговоры стихли, и молодые начали подшучивать над Серым:
– У страха глаза велики.
Он молчал. И это бесило их сильнее, чем его слова.
Через три дня дозорные вернулись из степи. Нашли выжженные круги костров и следы коней, уходящие к югу. Половцы были здесь. Микула бросил взгляд на Серого:
– Ты был прав. Глаз у тебя зоркий. Но нынче обошлось.
Серый ничего не ответил. Он знал: опасность не ушла. Она просто ждёт.
Ночью он снова не мог уснуть. Мысли лезли в голову, будто кто-то шептал их из темноты. Он вспоминал неподвижные огни и мёртвую тишину леса. Сердце сжималось. Он поднялся, накинул плащ и вышел во двор. Воздух был тяжёлым, как перед грозой. Даже собаки у ворот не лаяли – только тихо поскуливали. Серый поднялся на башню. Дозорный удивился:
– Опять не спится?