Когда половцы ринулись к заставе, удар пришёл с тыла. Русские выскочили из леса, как тени. Степные растерялись. Их строй дрогнул.
Микула поднял меч:
– Вперёд!
Ударили с двух сторон. Половцы не выдержали. Их натиск рассыпался. Кони неслись прочь, оставляя щиты и стрелы.
Застава выстояла.
Вечером дружинники сидели у костра. Сначала говорили о половцах. Потом – о Сером.
– Видели, как он нас вывел? – сказал один. – Я думал, заблудимся.
– Странный он, – хмыкнул другой. – Ни радости, ни крика. Будто всё знал заранее.
Седой дружинник поднял голову:
– Он лес чувствует. Без него мы бы легли.
– А может, он и не человек вовсе, – пробормотал кто‑то.
– Не мели чепуху, – резко ответил седой. – Человек он. Но особый.
Толпа притихла. Каждый думал своё. Но все понимали: хитрость Серого спасла им жизнь. А сам «герой» в это время стоял за избой, в тени. Он слышал каждое слово. И уважение, и страх. И то, что он «не человек». Это резало сильнее стали.
«Я не ищу славы, – думал он. – Я просто делаю то, что должен».
Он растворился в ночи. Внутри – ни гордости, ни обиды. Только холодное спокойствие дозорного, который знает: завтра снова придётся смотреть в степь.
После победы имя Серого звучало в каждом разговоре. Елисей слушал это с каменным лицом. Зависть жгла его.
«Что он сделал? – думал он. – Провёл по тропам. И всё. А теперь – герой».
Он пытался смеяться над Серым, но дружинники лишь отмахивались. Тогда в голове Елисея родился другой замысел: подставить Серого. Показать, что он не герой, а хитрец.
Он нашептывал ратникам:
– Слишком уж часто он в лес уходит…
– Слишком уж знает, когда половцы придут…
– А не ведёт ли он их сам?
Слова его были ядовиты. Они сеяли сомнения. Разлад. Страх. Серый чувствовал это. Холодный взгляд в спину. Шёпот за спиной. Он молчал. Но понимал: Елисей ждёт случая ударить. Не мечом – словом. И это было опаснее любого набега.
Ночью, когда застава спала, Елисей тихо поднялся, огляделся и бесшумно подошёл к лежаку Серого. Он вынул из-за пазухи узелок сухих трав, перевязанный красной ниткой, и птичью кость – всё это выглядело так, будто принадлежало ведьмаку. Он осторожно сунул под подушку Серого и так же тихо исчез в темноте.
Утром, когда дружина собиралась в дозор, Елисей, проходя мимо, нарочно задел подушку Серого. Она упала, и «ведьмовские» вещи высыпались на пол.
– Гляньте, на чём спит наш Серый! – громко сказал он. – Колдовское добро, не иначе.
Дружинники замерли. Кто‑то перекрестился, кто‑то отступил назад.
– Я ж говорил, – продолжал Елисей, – он слишком хорошо лес знает. Может, не сам он тропы ищет, а нечистая сила ему шепчет.
Серый молчал. Он смотрел на узелок и понимал: это подстава. Но слова Елисея уже пустили корни. Молодые переглядывались, старшие хмурились. Недоверие обволакивало Серого, как холодный туман. Он понял: теперь каждый его шаг будут мерить чужими глазами.
Когда Микула узнал о случившемся, лицо его оставалось спокойным, но внутри всё кипело. Он видел, что Серый нужен заставе, но понимал: подозрения опаснее половцев. Завистливый язык может натворить беды больше, чем сабля. Он решил опередить беду.