– Ой, деточка, я всегда за кофе. Особенно, если можно поболтать. А болтать я люблю, ох как люблю! – старушка хихикнула, и её мопс, сидящий под столом, издал звук, похожий на вздох.
Ей было за восемьдесят, но возраст сидел на ней не как груз, а как украшение: в складках лица, в серебре волос, в ласковом голосе. У неё были на редкость живые глаза и вечно занятые руки. То она поправляла платок, то крутила ложку в чашке, то ловила крошки с салфетки, будто они могли убежать.
Марина достала блокнот, но не открыла его, подумав, что разговор должен быть «по душам», а не «сухой допрос».
– Расскажите, пожалуйста, как вы нашли тело.
– Да что там рассказывать. Шла я, как обычно, с Жоржиком. Он у меня нюхач отменный, хоть и старый. Вдруг он зарычал и потянул меня к фонтану. А там…, – она замолчала, глядя в чашку. – Лежит мужик этот. Я подумала – пьяный. Только глаза… какие-то пустые и застывшие. И на шее… две дырки. Как от клыков. Ни крови, ни следов. Страшно, деточка.
Марина кивнула, но не перебивала. Старушка уже вошла в разговорный ритм.
– И знаешь, такое ведь уже было. Лет тридцать назад. В тот день тоже был туман, как сейчас. Нашли мужчину и женщину у фонтана, как по заказу. У неё на шее такие же дырочки. А у него – нож в груди. И тоже – ни следов, ни шума. Только собаки тогда выли всю ночь.
Марина прищурилась.
– Вы помните их имена?
– Нет, нет… Память уже не та, милочка. Столько лет прошло. Помню только, что переполох был знатный. Милиция, крики, скорая… А потом все затихло. Как будто и не было ничего. Списали на сердечный приступ, что ли. А нам, простым смертным, что остается?! Только креститься, да молиться, чтобы мимо пронесло.
– А вы верите в.., – Марина замялась, подбирая слово.
– В нечисть? – старушка усмехнулась. – Милая, я с ней чаи гоняю по праздникам. У меня вся жизнь – хождение по лезвию между мирами. Что нынешняя молодежь знает о домовых, оберегающих очаг, о леших, стерегущих лес, о русалках, завлекающих в омут? Это не сказки, дитя мое, это реальность, которую большинство предпочитает игнорировать. Удобнее ведь верить в прогресс и науку, чем признать, что мир населен духами и сущностями, влияющими на нашу жизнь ежесекундно.
– Но как же… наука? – пролепетала Марина, чувствуя себя глупо. Старушка презрительно фыркнула.
– Наука видит лишь то, что может потрогать и измерить. А как измерить душу? Как объяснить необъяснимое?
– Ну и как вы объясните эти смерти?
Г-жа Чаушеску замолчала, глядя в мутную глубину своей чашки, словно там, среди кофейной гущи, прятался ответ.
– Объяснить? – повторила она, медленно, почти с сожалением. – А зачем? Объяснение – это попытка приручить страх. А страх… Он нужен. Он держит нас в границах. Без него мы бы давно полезли туда, куда не стоит.
Марина чуть наклонилась вперёд, голос её стал тише:
– Но всё же. Эти смерти. Вы сказали, что подобные уже были здесь, во Флорешти.
– Вам лучше поговорить со свидетелем того, что произошло тогда, – г-жа Чаушеску медленно подняла глаза, и в них мелькнуло нечто тревожное – не страх, а осторожность. – Есть один. Он тогда был мальчишкой и видел больше, чем следовало. Но тогда его никто не воспринял в серьёз, – она повертела головой и безнадежно махнула рукой. – Он живёт на краю села, в доме с красной черепицей. Его зовут Габриэль, – и, задумавшись, словно что-то вспоминая, наконец добавила, – Валариу. Их фамилия была Валариу.
Мопс зарычал. За окном туман стал гуще. Что-то внутри следователя Марины Санду дрогнуло.
Имя, как забытая мелодия, всплыло из глубин памяти. Габриэль. Тот самый. Тот, в кого она была влюблена девчонкой, но он не обращал на неё никакого внимания. Она была для него малолетка-подросток. Габриэль. Имя, словно эхо юности, разбудило в Марине целый вихрь воспоминаний. Она вспомнила, как впервые увидела его. Это было лет пятнадцать назад…