– Братья и сестры, мы привыкли делить мир на свет и тьму, добро и зло. Но разве всё так просто? Разве не бывает, что то, что мы называем злом, лишь отражение нашей собственной тени?
Марина напряглась. Это было не в духе его прежних проповедей. Не о покаянии, не о спасении, не о борьбе с грехом. Это было… оправдание. Или попытка объяснить то, что не поддаётся объяснению.
– Мы осуждаем тех, кто жил в страхе, – продолжал отец Виктор, – кто защищал свой народ жестокими методами. Но разве не сказано: «Судите не по наружности, но судите судом праведным?»
Слова эхом отозвались в Марине. Перед глазами всплыли фотографии мёртвого тела у фонтана. Бледное, с застывшим страхом в глазах. И она вспомнила, как отец замер, когда она упомянула о похожем убийстве тридцатилетней давности. Он определённо знал о нём. Он знал больше, чем говорил. Марина почувствовала, как внутри неё что-то сдвинулось. Не подозрение, нет. Тревога. Проповедь звучала как исповедь, завуалированная, осторожная. Как будто отец Виктор не проповедовал, а предупреждал. Она смотрела на отца, словно пытаясь что-то найти в его глазах. Но его лицо было спокойным.
На следующее утро Марина собиралась в дом с красной черепицей. Нет. Она собиралась навестить именно Габриэля Валариу, а не свидетеля, проживающего в доме с красной черепицей. Но к этому визиту нужно было быть морально готовой, хотя она не понимала, отчего её сердце так волнуется после стольких лет. Габриэль женат, и, скорее всего, её встретит г-жа Валариу и полдюжины детишек. По пути Марина зашла в участок. Инспектора не было.
– Выяснили имя жертвы? – поинтересовалась она у сержанта.
– Да. Это историк из города. Петру Ионеску. Он занимался компьютерным архивированием каких-то старых книг в музее.
– В каком музее? Здесь? – удивлённо подняв брови, спросила Марина.
– У нас он занимался с книгами из монастыря, – объяснял сержант.
– Кто его опознал? – доставая блокнот и ручку, уточнила следователь.
– Булочник, что живёт неподалёку от площади. Петру Ионеску остановился у него в доме. Но пекарь этот ничего не знает.
– Выяснили, по какому адресу зарегистрирован Ионеску?
Сержант кивнул.
– Отправьте запрос в медицинский центр по месту жительства и в городскую больницу. Мне нужна информация о состоянии здоровья убитого – было ли у него что-то хроническое, и что он принимал на постоянной основе. Как получите ответ, скиньте мне сразу всё на «мыло». А в табор ходили? – не глядя на сержанта и делая какие-то записи в блокнот, поинтересовалась Марина.
– Ходил, но они со мной говорить не стали. Сказали, что «хотят говорить с пастухом, а не овцами».
Марина, еле сдерживаясь, чтобы не засмеяться, попросила сержанта продолжить опрашивать жителей домов, прилегающих к площади.
Покинув участок, она направилась по дороге на край села. Впереди она увидела строение с красной черепицей и ускорила шаг. Марина подошла к дому, взгляд её стал твёрдым и удивлённым одновременно. У входа на цепях висела вывеска "
У неё было странное ощущение, будто она переступила границу между мирами. Воздух был наполнен ароматом ладана, полыни и чего-то сладковато-пряного. "Возможно, корицы или мирры", – подумала Марина. Фонила тихая инструментальная музыка – что-то среднее между этникой и блюзом. Приглушённый свет. Лампы из цветного стекла отбрасывали мягкие отблески на стены, обитые тёмным деревом, создавая ощущение уюта и тайны одновременно. На одной стене – большая карта звёздного неба, на другой – зеркало в резной раме, покрытое тонкой вуалью. Полки уставлены книгами по астрологии, алхимии, травничеству, Таро, древним культурам и мифологии. Некоторые книги выглядят так, будто им сотни лет. В витринах из стекла были разложены амулеты, кристаллы, кольца, кулоны, руны, фигурки богов и духов. Рядом с этим "добром" маленькие таблички: «Для защиты», «Для любви», «Для ясновидения». Вдоль одной стены – деревянные ящики и стеклянные банки с сушёными травами: лаванда, зверобой, полынь, розмарин, тысячелистник. Над ними – надпись: «