"Что стоишь, качаясь, тонкая рябина, головой склоняясь…" – бабушка, похожая разом на все фотографии из семейного альбома, поет. Отмечали годовщины смерти прабабушки и прадеда, садились за стол в Дни рождения. Застолья всегда заканчивались этой рябиной. В комплекте к песне шла вышитая скатерть и обязательно тарелки с петушками, бабушка учила Лику раскладывать на них веером колбасу и сыр. По песням-ориентирам Лика и жила. За столом еще часто исполняли про стежки-дорожки, по которым кто-то прошел с миленьким.
После бабушкиной смерти уцелели три тарелки. Злыдня мыла их и пыталась понять, таким ли плохим человеком был отец.
"У вас были сложные отношения?"– врач ищет болезненные точки.
"Почему? Просто ему нельзя было задавать неудобные вопросы", – пациентка искреннее удивлена.
"Вы пробовали ему что-то высказывать?" – психотерапевту нужно дорисовать картину, понять.
"Как? Там сводная сестра занимается плаванием, а у брата хороший английский".
Нитки-мулине бабушка связывала в толстые косы, переходы в вышивке делала плавные, выверяла оттенки, полутона. Лика часто приходила к ней со сжатыми губами и выпытывала одно и тоже
– Почему папа меня больше не любит?
– Что ты, он любит, просто ты уже большая, а там маленькие дети. Ты выросла,– бабушка вышивает настилом грудку у снегиря, ниточка к ниточке.
Несколько таких вышитых работ и парадную скатерть с кистями Злыдня забрала в свое новое жилье.
– Доктор, как это объяснить. Почему отец ушел и практически не интересовался мной, ведь мы жили через два перекрестка?
– Есть люди, Лика, напрочь лишенные моральных качеств. Наверное, у него не было отцовского инстинкта, – ответ не оставляет вариантов.
Врач видел перед собой успешную молодую женщину с очень выразительной речью. Злыдня встречала в зеркалах свой растерянный взгляд и пока был жив отец, на каждой лестнице хотела спросить: "Почему ушел?".
Профессию Лика выбирала в 14 лет. Журналистику. "Сначала опубликовали в газете отрывок из школьного сочинения, потом еще что-то, потом еще. Я просто хотела, чтобы меня заметили. Надо же было как-то выделиться на фото этих белых бантов, с которыми жил отец", – Злыдня объясняет.
В криминальный морг в начале июня вез таксист-лихач. Зал был почти пустой. Злыдня встала подальше от гроба и стала смотреть. Она очень любила смотреть на отца. Не важно, что он делал: курил, сидел за рулем "Жигулей", тянул за обедом руку к стакану с зубочистками, расправлялся с костью из борща.
Сейчас, он, казалось, спал. Злыдня смотрела, а Лика внутри просила: "Пап, забери меня с собой".
"Рановато собралась",– недобрая усмешка явно слышалась в сумерках зала. Пахло крайней степенью определенности, приходившие попрощаться в тонкости семейного расклада не вникали, повторяли одно и то же: "Где его дети?".
В стекло билась муха. По ту сторону морга было лето, на главной улице города голосила свадьба, эхо множило оптимизм. Под гул чужого счастья Злыдня завыла. Только тогда пришедшие с гвоздиками и гладиолусами признали в ней еще одну дочь.
Сначала умерла бабушка, потом отец. Внешне не случилось ничего. Просто в волосах появились седые блики, а потом залысина. Слева. Бабушку Лика видела в последний раз примерно за месяц до смерти. Она философски ела дыню. В квартире больше не было методичной чистоты. Бабушка напоминала полководца, думающего о сложной перегруппировке. Тогда как единственной целью было надеть на отекшие ноги носки. Главный ее воин спал пьяным в парадном костюме. "Что же делать, если я так его люблю?"– бабушка смотрит на внучку, а та на заплеванный дынными семечками ковер.
"Знаете, доктор, тогда у меня появился этот страх. Вот так проиграть свою жизнь, остаться с одной картой любви на руках", – во врачебном кабинете наступила тишина.
Умерла бабушка в ноябре, под утро. Отец получил вольную – квартиру в наследство. Эпоху матери сын уничтожал даже с неким артистизмом. Вылил рыб из аквариума, хрусталь продавал на рынке возле дома, сигаретный пепел стряхивал в кухонную раковину. Эта страстность – мать копила рюмочку к рюмочке, а сын уничтожил в одиноком разгуле – поразила больше всего.