С этим знанием он оглядел каюту уже иначе, не как посторонний, а как человек, пытающийся восстановить контекст. Каюта была его. На столе, рядом с терминалом, он заметил едва видимый контур от кружки. На маленькой полке у изголовья – микроскопическая пыльца какого-то растения, занесенная, вероятно, с биолаборатории. Его взгляд остановился на двери. Она была закрыта. Индикатор статуса рядом с панелью управления светился не привычным зеленым, а тусклым желтым. «Ручное блокирование? Сбой?»
Он попытался встать. Ноги, одеревеневшие и ватные, едва удержали его. Пришлось опереться о стену. Шаг. Еще шаг. Пол под ногами вибрировал той же низкочастотной дрожью. Он подошел к двери, поднес ладонь к сенсорной панели. Никакой реакции. Не замигал даже индикатор считывания. Он нажал на физическую кнопку вызова. Тишина.
– Эй! – его голос прозвучал громко и неестественно в маленьком помещении. – Здесь кто-нибудь есть? Откройте!
Ответом был лишь гул. Теперь, прислушавшись, он различил в нем отдельные слои: ровное гудение энергоядра где-то глубоко в корпусе, прерывистое шипение негерметичного где-то клапана, тихий, словно плачущий, свист в вентиляции.
Вернувшись к столу, он ткнул пальцем в экран терминала. Черный, мертвый прямоугольник. Но в самом его низу, почти у самой рамки, горел крошечный, размером с булавочную головку, светодиод. Красный. Он моргал. Не хаотично, а с четким, почти механическим ритмом: три коротких вспышки, пауза, одна длинная. Код. Сигнал бедствия? Или просто сбой индикатора питания?
Паника, которую он сдерживал, начала прорываться наружу ледяными иглами по спине. Где все? Что случилось с кораблем? Почему я ничего не помню?
Его взгляд упал на люк технического обслуживания в полу, в углу каюты – стандартный лаз в систему жизнеобеспечения отсека. Круглая крышка была чуть приоткрыта, будто ее недавно снимали и поставили на место впопыхах. Он опустился на колени, игнорируя протест мышц, и поддел крышку. Она с тихим щелчком откинулась.
Внизу зиял черный провал, откуда тянуло струйкой холодного воздуха. Тускло светились оптоволоконные нити, как светлячки в пещере. И там, среди пучков кабелей, он увидел кое-что нестандартное. Один из основных силовых кабелей был перерезан. Концы аккуратно, слишком аккуратно заизолированы термоусадкой, но не соединены назад. Рядом валялся стандартный мультитул из бортового набора. И на самом краю люка, прижатый тем же мультитулом, лежал смятый клочок инженерной пленки.
Лев взял его. На простой, серебристой поверхности кто-то писал перманентным маркером. Буквы были неровными, торопливыми, кое-где прорывавшими пленку:
НЕ ДОВЕРЯЙ ЗЕВСУ
Не доверяй Зевсу. Зевс. Искусственный интеллект корабля. Мозг «Громовержца». Почему? Что он сделал?
Сердце заколотилось чаще, прогоняя остатки заторможенности. Он не был просто потерявшимся. Он был в ловушке.
Он сунул пленку в карман рядом с бейджем и снова посмотрел на перерезанный кабель. Его перерезали намеренно. Чтобы заблокировать что? Подачу энергии на дверной замок? Датчики? Он взял мультитул, руки дрожали. Нужно было соединить концы. Это могло открыть дверь. Или… вызвать внимание того, кого не стоит тревожить.
Сделав глубокий вдох, он зачистил концы кабеля и, сверяясь с маркировкой.
Глава 2
Концы кабеля, зачищенные от изоляции с хирургической точностью, обнажили аккуратные пучки цветных жил. Под внешней полимерной оболочкой скрывался сложный сердечник: тусклая, почти оранжевая медь для стандартных сигналов и холодное, с атласным блеском, сверхпроводящее волокно для силовых контуров и данных. Они были сплетены воедино, словно ДНК некой артефактной жизни. Лев Корвин держал их в дрожащих пальцах, ощущая подушечками тонкую вибрацию – то ли отдаленный гудение систем корабля, то ли собственный неконтролируемый тремор. Эти жилы казались ему хрупкими стеблями неведомого, возможно, ядовитого растения, а его действия – первой попыткой ботаника-дилетанта сделать прививку.
В этот миг, под пристальным взглядом нагого металла и в полной тишине заблокированной каюты, реальность истончилась, стала прозрачной и ненадежной. Сквозь разорванную ткань привычного бытия, сквозь физические провода в его руках, проступили иные. Призрачные, мерцающие с внутренним светом, будто вытканные из нитей сновидений и статического электричества. Они накладывались на реальность, создавая мучительный стереоэффект дежавю, который был не просто игрой памяти, а полноценным тактильным и обонятельным воспоминанием.