Он не просто вспомнил. Его накрыло волной сенсорной ностальгии, жестокой и точной в каждой детали.
Воздух. Он был главным впечатлением. Не воздух станции с его вечным привкусом рециркуляции, а воздух дока – прохладный, стерильный до резкости, пропитанный странным запахом от постоянных сварок и едкой, почти сладковатой пылью распыленного композита. Это был запах созидания, а не выживания. И гул. Не тот, болезненный и назойливый гул аварийных систем, что преследовал его сейчас, а мощный, многослойный, созидательный рокот. Басовитый вой тяговых магнитов, перемещающих секции обшивки, пронзительный визг плазменных резаков, металлическая дробь роботов-сборщиков – всё это сливалось в единый симфонический хаос, который означал одно: работу.
Перед его внутренним взором, заслоняя тесные стены каюты, возник образ. Огромный, залитый холодным светом прожекторов корпус в паутине строительных лесов. Он напоминал скелет доисторического кита, выброшенного на берег времени и замершего в процессе реконструкции безжалостными богами-инженерами. Рёбра силовых шпангоутов, хребет центральной балки, пустые глазницы шлюзов и зияющие провалы инженерных отсеков, ждущие своего наполнения сердцем – реактором, легкими – системами жизнеобеспечения, нервами – километрами кабелей. Это был «Громовержец». Не просто звездолёт. Это было заявление человечества, брошенное в бездну. Венец инженерной мысли конца столетия, построенный не для исследования, а для погони.
Его построили за восемнадцать месяцев. Восемнадцать безумных, лихорадочных, нечеловеческих месяцев. Лев вспомнил цифры: три смены по двенадцать часов, перекуры у иллюминаторов, бесконечные рапорты и авралы. Эта спешка была продиктована не политическими амбициями или жаждой открытий, а самой вселенной. Они гнались за фантомом.
В памяти всплыла сцена, яркая, как голограмма. Совещание в главной штаб-квартире Космического агентства на Земле. Длинный стол из черного дерева, уставленное стаканами с водой, напряженные лица. Над центром стола парила проекция – пульсирующая сфера с кроваво-красной сердцевиной и фиолетовыми, как синяки, прожилками. Её назвали «Источник». Аномалия. Нарушение всех известных законов физики, дрейфующая на окраине галактики.
Главный координатор миссии Артур Кляйн, сухой, седой мужчина с голосом, не терпящим возражений, обвел взглядом зал, задержавшись на каждом ключевом специалисте.
– «Источник» нестабилен, – сказал он, и его слова падали, как камни. – Моделирование показывает, что окно для прямого изучения закрывается. Если «Громовержец» не будет готов к старту через двадцать два месяца, аномалия либо коллапсирует, либо уйдет за пределы наблюдаемой зоны. Мы потеряем единственный шанс заглянуть за край учебника. Наши дети будут изучать в школах, как человечество упустило величайшую тайну из-за бюрократической волокиты. Этого не произойдет.
И это не произошло. Они уложились в восемнадцать. Ценой сна, личной жизни, а иногда и безопасности. Но уложились.
Воспоминание, яркое и громкое, оборвалось, словно перерезанный тот самый кабель. Лев моргнул, вернувшись в давящую тишину своей каюты. Контраст был ошеломляющим: от грандиозной стройки века – к изоляции в нескольких квадратных метрах, от гула созидания – к звенящей, подозрительной тишине.
Его пальцы, покрытые тонким слоем технической грязи, автоматически, на мышечной памяти, продолжили работу. Он сверял цветовую маркировку на оплетке кабелей с нанесенной на стену люка древовидной схемой. Синий к синему. Красный к красному. Зеленый с золотой полосой – к такому же. Каждое соединение было не просто ремонтом. Это был ритуал восстановления порядка, мостик, который он пытался перекинуть из хаотичного настоящего в то логичное, пусть и суматошное, прошлое. Время, когда у всего была причина и следствие.
Он скрутил первую пару жил, плотно прижав луженые кончики друг к другу. Металл был холодным. В памяти отозвался другой голос, насмешливый, чуть хрипловатый от постоянного напряжения.
Лев, помнил, как Маркус Рейн сказал.
– Знаешь, на кого мы похожи, Лев? На случайных пассажиров в переполненной спасательной шлюпке, которую бросили в шторм. Каждый тянет одеяло на себя, каждый уверен, что только он видит маяк. А капитан… капитан, кажется, еще на тонущем корабле остался.