Лев тогда отмахнулся от этих слов. Сейчас же они вернулись с леденящей точностью. Где был их «капитан» сейчас?
Очередной пучок жил. Изолента – старая, добротная, термостойкая – ложилась ровными, плотными витками, скрывая восстановленную связь. Ритмичные, доведенные до автоматизма движения успокаивали, позволяя мыслям, которые он держал в ежовых рукавицах, вырваться на свободу и устремиться туда, куда смотреть было больно и страшно.
Почему он помнит дрожь в пальцах при первой стыковке реакторного блока, но не помнит, что было вчера?
Почему память о старте – оглушительный рев, вдавливающий в кресла, ликующие крики в командном канале – была ясна, а затем наступал провал? Вспышки. Обрывочные кадры без звука:
Яркая вспышка аварийной сирены, окрашивающая все в пульсирующий багровый цвет.
Чей-то крик, искаженный паникой и плохой связью: «…в контуре!»
Собственные руки на панели, бегающие по тумблерам с неестественной, почти панической скоростью.
И затем – обрыв. Глухая стена. Тишина. И он один в каюте с перерезанным кабелем.
Лев провел тыльной стороной ладони по лбу. На коже остался темный, сажистый след. Он поднес ладонь к лицу, вглядываясь. Откуда сажа? Прикосновение к чему-то горящему? Обгоревшей панели? Расплавленной изоляции? Но где? Когда? Попытка напрячь память вызывала лишь пульсирующую боль в висках и чувство глухого, животного страха.
Ирония ситуации была горькой, как желчь. Он, один из инициаторов этого технологического чуда, сидел на холодном полу, как новичок, и чинил перерезанный провод, чтобы просто открыть дверь. Чтобы выйти из клетки. Кто его запер? Или… что?
Последнее соединение. Последний виток изоленты. Работа была сделана. В его руке лежал кабель – уже не беспомощный пучок жил, а смерзшийся, неэстетичный, но функциональный комок, опоясанный серебристой лентой. Лев аккуратно, с почтительной осторожностью, уложил его обратно в технологический люк, стараясь не нарушить хрупкое равновесие, которое, возможно, здесь установилось. Равновесие между жизнью и смертью, между функцией и отказом.
Его взгляд, тяжелый и неотрывный, упал на щель закрытой двери. За ней был коридор. И другие каюты. И бесконечные отсеки корабля. И где-то там, в своей бронированной сердцевине, молчал или ждал «Зевс» – бортовой искусственный интеллект, душа «Громовержца». Почему он молчал?
– Зевс? – громко спросил Лев.
– Но никто не отозвался.
Медленно, с ощущением, что каждое движение дается ценой невероятных усилий, Лев поднялся на ноги. Мышцы ног дрожали от долгого сидения и нервного напряжения. Он сделал шаг, потом другой, заставив себя двигаться к двери. Его рука потянулась к сенсорной панели, которая минуту назад была мертва.
Панель отозвалась мягким зеленым свечением. Раздалось негромкое, привычное шипение гидравлики. Дверь плавно отъехала в сторону.
Перед ним открылся не ярко освещенный, как должно быть, коридор, а темный проход. Аварийная подсветка у пола слабо мигала красным, отбрасывая зловещие, прыгающие тени на стены. Воздух, хлынувший из коридора, был холоднее и нес новые запахи: все тот же едкий дух ионизированного металла, но с примесью чего-то сладковато-приторного, химического – запах гари, смешанной с пеной огнетушителя. И еще что-то… едва уловимое, тревожное. Запах страха, пустоты, нечеловеческого присутствия.
Лев замер на пороге. Каюта за спиной была его последним известным, условно безопасным местом. Шаг вперед – прыжок в неизвестность.
Он должен был двигаться. Найти остальных. Возможно, они знают больше. Возможно, они в беде. Возможно, вместе, сложив осколки своих воспоминаний, они смогут собрать разбитую картину происшедшего – картину, которую его собственная память, словно защищаясь, упорно отказывалась показывать целиком.
Сжав кулаки, чтобы они не дрожали, Лев Корвин переступил порог и шагнул в пульсирующую красным мрак коридора. Дверь за его спиной с тихим шипением закрылась.
Глава 3
Лев двигался по главному коридору, как подводник по дну темного океана. Тусклые аварийные метки на стенах, мигающие раз в несколько секунд, отбрасывали его растянутую, неверную тень. Шаги отдавались глухим, прерывистым эхом в пустоте, будто корабль аккуратно выпотрошили, оставив лишь металлическую оболочку. Каждая дверь мимо – стандартная круглая дверь шлюзового типа – была заперта. На их панелях горел нейтральный синий или мертвый серый индикатор, но ни одна не открывалась на его голосовой запрос. Тишина была не абсолютной: ее прорезали едва уловимые щелчки реле, потрескивание охлаждающихся контуров и тот самый отдаленный, низкочастотный гул, который, казалось, исходил не из конкретного места, а из самого остова «Громовержца».