– Я понял, ваше величество.
Теодрик кивнул и уже собирался вернуться на трон, как вдруг из тени, сгустившейся у колонны, выступила фигура.
Человек, появившийся из тьмы, двигался бесшумно, как сама смерть. Высокий, худой, одетый в длинную тёмную рясу, скрывающую фигуру до самого пола. Лицо его было скрыто глубоким капюшоном – только нижняя часть, бледная, с тонкими губами, виднелась в полумраке.
Но главным были глаза.
Они горели в тени капюшона холодным, расчётливым светом. В них не было ничего человеческого – только оценка, только анализ, только холодная, безжалостная логика.
Инквизитор Валмон.
Правая рука короля. Человек, о котором ходили слухи страшнее, чем о самом Теодрике. Говорили, что он не спит, не ест, не чувствует боли. Говорили, что он – порождение тьмы, вызванное древними ритуалами. Говорили, что он видит души людей насквозь и знает их самые тёмные тайны.
Кельвин встречался с ним несколько раз. Каждый раз после этих встреч ему хотелось вымыться – смыть с себя невидимую грязь, оставшуюся после взгляда этих глаз.
Валмон приблизился. От него пахло ладаном, старыми книгами и чем-то ещё – сладковатым, тошнотворным, напоминающим разложение.
– Это ещё один дар короля, для защиты от ведьмовских чар, – произнёс он.
Голос инквизитора был сухим, как шорох пергамента, и таким же безжизненным. Казалось, говорит не человек, а ветер, залетевший в старую гробницу.
Из складок рясы появилась рука – длинные, бледные пальцы, унизанные серебряными перстнями с тёмными камнями. В пальцах был зажат амулет.
Кулон из чёрного камня, окольцованный тонкими серебряными нитями, сплетёнными в замысловатый узор. На поверхности камня мерцали руны – не такие, как на мече, другие, более древние, более тёмные. Они пульсировали слабым красноватым светом, словно камень дышал или билось его сердце.
Валмон шагнул ближе. Кельвин ощутил исходящий от него холод – не физический, а какой-то внутренний, проникающий под кожу, в самую душу.
– Наклонись, – приказал инквизитор.
Кельвин повиновался. В этом зале, перед этим человеком, даже он, Ворон, чувствовал себя мальчишкой.
Холодные пальцы коснулись его шеи, и Кельвин сдержал дрожь, пробежавшую по телу. Металл амулета лёг на кожу – и мир вокруг изменился.
Всего на мгновение. На долю секунды.
Краски поблекли, звуки стали глухими, словно через вату, а в ушах зазвенело – тонко, противно, как комариный писк. А потом всё вернулось в норму.
Или почти в норму.
Кельвин чувствовал амулет. Он лежал на груди, тяжёлый, тёплый, живой. От него исходила вибрация – слабая, но постоянная, словно внутри камня работал крошечный механизм.
– Он защитит тебя от их колдовства, – сказал Валмон.
Глаза его смотрели прямо в глаза Кельвина. И в этот момент Кельвин понял.
Ложь.
Это было не знание, не догадка, не подозрение. Это было чистое, абсолютное понимание, пришедшее откуда-то изнутри. Тот самый дар, который он всегда в себе чувствовал, но не мог объяснить, – сейчас сработал как сигнальный колокол.
Инквизитор лгал.
Амулет не защищал. Или защищал не так. Или защищал от чего-то другого. Но слова Валмона не соответствовали истине.
Кельвин не подал виду. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни одна тень сомнения не мелькнула в глазах. Он просто кивнул и выпрямился, поправляя амулет под одеждой.
– Благодарю, – произнёс он ровно.
Валмон изучал его ещё мгновение, потом отступил в тень, растворившись в ней, как призрак.