А вдали, там, где у подножия горы паслись овцы, раздался жуткий, полный агонии звук. Овцы заблеяли – не просто испуганно, а предсмертно. На них уже легло заклятье мора. Их кровь, их страх, их боль уже начинали свой путь к костру, чтобы стать частью великого ритуала.
Две младшие ведьмы отделились от круга и направились к краю плато, где в каменном загоне, созданном самой природой, томилось животное.
Козёл был огромен – чёрный, с мощными закрученными рогами и глазами, в которых не осталось ничего живого. На его боках были выстрижены руны – древние знаки, смысл которых знали только посвящённые. Шерсть вокруг рун была содрана до кожи, и на этой коже уже проступали капельки крови, смешанной с потом страха.
Но животное не сопротивлялось. Оно стояло неподвижно, только бока тяжело вздымались, выдавая присутствие жизни. Глаза его были пусты – магия уже выпила из него волю, оставив лишь оболочку, готовую принять смерть.
Ведьмы подвели козла к костру. Толпа расступилась, пропуская их, и снова сомкнулась, заперев жертву внутри круга.
Морвейн взяла ритуальный нож.
Это был не просто клинок. Лезвие его было выковано из метеоритного железа, упавшего с небес тысячу лет назад. Рукоять, обвитая кожей девственницы, умершей в день зимнего солнцестояния, хранила тепло её последнего вздоха. На лезвии мерцали те же руны, что и на теле козла – они откликались, перекликались, создавая невидимую связь между жертвой и орудием.
Магистра подошла к животному. Козёл даже не шелохнулся – только дрожь пробежала по его телу, мелкая, едва заметная.
Морвейн занесла нож.
И вонзила.
Удар был точным, профессиональным – прямо в сердце, через межреберье, туда, где жизнь отделена от смерти толщиной плоти. Козёл дёрнулся один раз – сильно, судорожно, – и замер. Кровь хлынула из раны горячим, тёмным потоком.
Морвейн направила этот поток на костёр.
Кровь, шипя и испаряясь, упала на угли. И в тот же миг пламя взметнулось на десять локтей вверх, окрасившись в зелёный – ядовито-зелёный, светящийся изнутри. Жар ударил в лица ведьм, но ни одна не отшатнулась. Они жадно вдыхали этот жар, впитывали его кожей, пили его лёгкими.
Зелёное пламя гудело, выло, кричало голосами всех жертв, когда-либо принесённых на этом костре. В его свете лица ведьм стали ещё прекраснее – и ещё страшнее. Тени, отбрасываемые ими, жили своей жизнью, извивались на камнях, тянулись друг к другу, сплетались в причудливые фигуры.
Ведьмы начали петь.
Это нельзя было назвать пением в обычном смысле слова. Они не произносили слов – они издавали звуки, напоминающие скрежет когтей по камню, шипение змей, вой голодных волков. Звуки эти сливались в жуткую симфонию, от которой кровь стыла в жилах, а волосы вставали дыбом.
Их ладони раскрылись над огнём.
Из пальцев потянулись тонкие нити чёрного дыма. Они не поднимались вверх, как обычный дым, а струились вниз, к костру, сплетаясь между собой, образуя причудливую паутину.
Это была энергия.
Энергия, собранная за месяц по всему лесу. Страх крестьян, чьи дома окружала непроходимая тьма. Боль скота, который умирал без видимой причины. Отчаяние обречённых, кто забрёл в лес и не нашёл дороги назад. Смерть каждого живого существа, от мыши до оленя, от комара до человека – всё это собиралось, копилось и теперь, вызванное ритуалом, текло по нитям к костру.
Дым сливался в коконе над костром, образуя пульсирующий шар. Шар рос, тяжелел, наливался тьмой. Внутри него угадывались лица – искажённые страхом, раскрытые в беззвучном крике рты, пустые глазницы. Души тех, чьей болью питался этот ритуал.
Морвейн шагнула в огонь.
И не сгорела.
Пламя расступилось перед ней, обвило её, как плащ, затанцевало вокруг тела, не причиняя вреда. Она стояла в самом сердце костра, воздев руки к небу, и лицо её было подобно лику богини смерти – прекрасной и ужасающей одновременно.
Она заговорила на языке, которого не знали даже старейшие сёстры.
Древний язык, на котором говорили первые ведьмы, когда мир был молод, а боги ещё ходили по земле. Слова его были подобны ударам грома – каждый слог рождал вибрацию в камнях, в воздухе, в телах присутствующих.