Не задаёшь вопросов. Не останавливаешься сама. Не оборачиваешься, если что‑то услышишь.
Поняла?
Она вскинулась, как солдат на построении.
Да. Двигаться быстро. Аккуратно. Как ты скажешь.
В нём что‑то болезненно дёрнулось от этого «как ты скажешь». Власть всегда казалась ему
тяжёлой вещью, которой лучше бросить кому‑то другому. Но сейчас именно эта власть могла
удержать её в живых.
И его заодно.
Дальше трубы менялись. Стены становились суше. Металл отступал, уступая место камню: грубому, неоштукатуренному, с редкими следами буров и кирок. Запах сероводорода слабел, в
ноздри пробивалось что‑то ещё – тонкий, почти забытый привкус холодного, настоящего воздуха.
Там, где мир переставал быть только подземным.
Она шла, спотыкаясь, но всё так же молча. Иногда он слышал её тихий, сдержанный вдох –
каждый раз, когда очередная капля падала прямо ей на шею или в волосы. Она не протирала их, не пыталась отодвинуться – привыкла.
Когда впереди показался слабый, едва заметный отсвет – не их фонаря, а чего‑то другого, он остановился.
Здесь, – тихо сказал он. – Почти пришли.
Тоннель расширялся, превращаясь в нечто вроде камеры, откуда уже уходил вверх узкий, крутой ход. Там, наверху, было то, что когда‑то называли «поверхностью». Или, по крайней мере, путь к ней: к станции, к озеру, возможно к Королю.
Здесь, у подножия этого хода, надо было собраться и понять как действовать дальше.
Он присел на каменный выступ, чувствуя, как наконец прокатывается по телу усталость не в
виде адреналиновой дрожи, а как простая тяжесть мышц. Она осторожно опустилась рядом, не
касаясь его, как будто боялась, что любое лишнее прикосновение нарушит хрупкое, непонятное
перемирие между ними.
Сверху тянуло холодом. И чем‑то ещё – не запахами трубы, а чужим, опасным миром, который он знал лучше неё, и который всё равно всегда находил способ удивить мерзостью.
Там… – она подняла голову, вглядываясь в темноту хода, – там будет… свет?
9
Он усмехнулся.
Будет, – сказал он. – Только не тот, о котором мечтают в сказках.
Она молчала. В её молчании сейчас было не только подчинение, но и что‑то новое –
ожидание, страх, странное, почти детское любопытство.
Помни, – добавил он, – наверху мир ещё неожиданней, чем здесь. Здесь хотя бы всё честно: ржавчина, грязь, трубы. Там любят делать вид, что всё по‑другому.
Она кивнула. Стиснула ремень своего рюкзака, как будто тот мог стать ей спасательным