вцепился в щёлку, как зверь.
Он зажмурился автоматически. Глаза, привыкшие к жёлтому кругу фонаря, к чёрному и
серому, отреагировали болью – резкой, как от наждака по сухой коже. Сквозь закрытые веки всё
равно пробивалось ослепительное белое.
Он открыл глаза медленно, по миллиметру. Мир разорвался на две части: внизу – вонючая, влажная кишка трубы, в которой остался их прошлый день, и здесь – ровная площадка у края
огромной, уходящей ввысь каменной воронки.
Небо.
Оно было не голубым – бледно‑серым, с тонким, размазанным вуалем облаков. Но после
сырого мрака подземелья ему показалось чудом. Солнце, спрятанное где‑то за этой вуалью, всё
равно прожигало глаза, как раскалённый нож.
Он обернулся:
– Лезь.
Она поднялась по лестнице послушно, как всегда. Выставила руки, поймала его ладонь, и
он вытянул её наверх, на каменную кромку.
В тот же миг тело словно выключилось.
Она застыла на четвереньках, не сводя взгляда с неба. Свет ударил в зрачки, расширенные
от постоянной темноты; веки задрожали, но не закрылись. Мышцы рук под ним напряглись, как у
животного, впервые вытащенного из клетки на голую землю.
– Сядь, – приказал он.
Она не шелохнулась.
Он сжал её плечо. – Сядь.
Она как будто услышала голос издалека. Медленно опустилась, села на камень, подтянув
ноги. Взгляд всё ещё был прикован кверху, туда, где не было потолка, не было труб, не было ни
единой знакомой точки.
– Это… – она губами шевельнула несколько раз, прежде чем выдавить звук, – это… всё?
– Это только кусок, – сухо ответил он. – Мир больше.
Он присел рядом, спиной к обвалившейся стене. Осматривал их позицию привычным
взглядом: где возможен обстрел, откуда могут вылезти те, кого он не хочет здесь видеть.
Воронка тянулась дальше, вверх: гигантская чаша, выжженная взрывом. Их люк выходил не
на самый край – где‑то на полпути, на уступ, заросший жухлой, пыльной травой. Выше, по склону, виднелись редкие кусты, ещё выше – чёрные силуэты деревьев, вытянувшихся к небу, как чужие