руки.
11
Запах здесь был другой. Холодный воздух срезал ноздри, очищал лёгкие огрубевшим
ножом. В нём было железо камня, пыль, чуть слышная, но узнаваемая горечь старой гарью. И –
тишина. Не та вязкая, глухая тишина труб, где за каждым звуком пряталась труха и плесень, а сухая, широкая, впускающая в себя любой звук, который рискнёт нарушить её.
Он прислушался. Ни шагов, ни голосов. Где‑то далеко, на самом краю слуха, тянуло едва
уловимым гулом – возможно, магистраль. Ещё далеко, но была.
– Я… – она наконец оторвала взгляд от неба, перевела его на дальний край воронки, где
серый пол сменялся зелёным, – я думала… пещера… должна кончаться стеной.
Он усмехнулся краем рта:
– Это не пещера. Это яма. Нас загнали в неё и сделали вид, что это и есть весь мир.
Она медленно, неловко провела ладонью по камню, потом по сухой траве рядом. Пальцы
дрогнули от неожиданной шершавости, от того, что под ними что‑то живое и мёртвое
одновременно.
– Это… трава, – сказала она, как будто вспоминала чужое слово.
– Она самая.
– Её… нельзя трогать? – осторожно спросила она. – У нас… когда трогаешь то, что нельзя, –
бьют.
Он вздохнул.
– Эту траву трогать точно можно, но в мире не всё такое.
Она посмотрела на него непонимающе.
– Мир бьёт сильнее, – добавил он после паузы. – И дольше.
Она опустила взгляд. Потом, с какой‑то детской решимостью, взяла пучок травы в пальцы, сжала. Сухие стебли хрустнули, рассыпались крошкой.
– Они… ломаются, – удивилась она. – Как… люди?
– Люди ломаются мягче, – сказал он. – И кричат громче.
Где‑то внутри него само это сравнение отозвалось неприятным холодком. Слишком многое
из того, что он видел и делал, давно превратило живое в статистику, а кости – в удобрение.
– Отдохнём пять минут, – решил он вслух. – Потом – к Пути.
Она кивнула, но сидела всё так же, уставившись то на небо, то на кончики своих пальцев, в
которые впилась трава.