первые звёзды, которым ещё было рано, но которые всегда торопились на эту планету, как на
хорошее представление.
– На этом, – кивнул он. – Под этим.
Она обдумала. Задрожала. Не от холода.
– Там… – она кивнула в сторону воронки, – ночью… тоже… будут… те, кто… бьёт?
– Ночью бьёт всё, – ответил он. – Холод, зверь, человек. Но люди в таких местах редко ходят
просто так. Дорого обходится.
Она молчала. Сжимала колени всё сильнее.
– Ты боишься? – спросил он, не глядя на неё.
Она помедлила:
– Я… не знаю. У нас… было страшно всегда. Но там… хотя бы… знали, откуда… придёт.
Он кивнул. Это был честный ответ. Страх, ставший постоянным фоном, перестаёт ощущаться.
А страх перед неизвестным – всегда нов, всегда режет.
– Здесь, – сказал он, – ты будешь знать откуда придет угроза меньше. Но выбора нет.
Гул усилился. Теперь уже не только Путь вибрировал – воздух тоже звенел, как проволока.
– Вставай, – сказал он. – Иди сюда.
Она поднялась. Подошла ближе к Пути, почти вплотную к нему, но остановилась, вспоминая
его слова про расстояние. Один шаг – и не дальше.
15
На горизонте показалось что‑то блестящее. Сначала – как маленькая, едва заметная точка, потом – как острие, вонзающееся в серую линию земли. По мере приближения точка превращалась
в громаду: вытянутую, составленную из множества блоков, каждый размером с небольшой дом.
Впереди – три ярких, обжигающих глаза‑фонаря, режущих наступающие сумерки.
Она не выдержала, прикрыла ладонью глаза.
– Это и есть… дом? – прошептала она.
– Один из, – кивнул он. – Нам повезёт, если он не забит доверху.
Когда первый вагон‑дом поравнялся с ними, мир наполнился звуком: тяжёлый, ритмичный
гул генераторов, скрежет старого металла о воздух, далёкие, но отчётливые крики, смех, ругань, стук чего‑то тяжёлого по полу.
– Слушай внимательно – сказал он. – Когда первый вагон проедет, считай до трёх и начинай
бежать. Я прыгну первым и протяну тебе руку. Поняла?
Она сглотнула. Да. Это было уже не «мы можем начать кушать» – это было решение: прыгать