Я оставлю. На потом.
5
На «потом» … В их мире «потом» обычно означало: «когда придут и заберут». Но она
говорила так, как будто всерьёз верила, что у неё будет ещё один вечер, ещё один привал, ещё одна
возможность достать этот батончик.
Он почувствовал, как что‑то внутри снова шевельнулось. И опять – одновременно
раздражение и странное, непривычное сожаление.
После еды они лежали рядом на спальнике. Фонарь, прислонённый к ржавому ящику, заливал всё вокруг тусклым, желтоватым светом. Тени от труб и коробок тянулись, словно кто‑то
нарисовал их чёрными нитями.
Ты боишься темноты? – спросил он, сам не зная, зачем.
Она чуть вздрогнула. Не сразу поняла, что вопрос – к ней, что ему вообще может быть
интересно, чего она боится.
В… подземном городе… – сказала она, подбирая слова, – темнота – это когда… когда не
делают больно. Там… свет включают, когда… нужно, чтобы все видели, что делают с тем, кто не
послушался.
Он почувствовал, как кожа на затылке покрывается мурашками. Он знал, что там творится.
Слышал истории. Но одно дело – слухи за кружкой грязного пойла наверху, другое – услышать это
из уст той, кто там жила.
Здесь фонарь – не для этого, – сказал он. – Здесь свет – это маяк для тех, кто хочет нас убить.
Она посмотрела на фонарь, словно только сейчас увидела в нём нечто большее, чем просто
источник света.
Я хочу… выключить его, – продолжил он. – Ты боишься темноты?
Её плечи мелко дрогнули.
Если… мы выключим, я… ничего не буду видеть.
Если не выключим, – сказал он, – они могут увидеть нас.
Какое‑то время она молчала. Её мысли были почти слышны – слишком громко, как для того, кто никогда себе не позволял думать.
Хорошо, – прошептала она. – Только… не совсем.
Он повернул регулятор, приглушая свет до едва заметного, почти как умиранье лампы.
Комната тут же сузилась, стены придвинулись ближе. Лица почти исчезли – остались только
смутные контуры.