– Я никому ничего не должна. И не позволю, чтобы меня шантажировали сплетнями.
– Ты никому ничего не должна. Но театр тебе должен? – тихо спросила Галина Ивановна.
На секунду повисла тишина.
– Подумай, Маргарита Павловна, – устало сказала Галина Ивановна. – Подумай хорошо.
Марго вышла, хлопнув дверью.
Коридор показался ей вдруг гораздо уже и темнее.
А в сердце уже шумела злость – и страх.
День клонился к вечеру. Ленинград заворачивался в синий сумрак, и окна домов вспыхивали редкими огнями.
Марго шла домой с поникшей спиной, прижав к груди сумку.
Внутри всё гудело: разговор с Галиной Ивановной, ядовитые шепотки в коридорах, молчание Михаила, которое почему-то звенело громче любых слов.
Дома она сразу сорвала пальто, включила свет и бросила сумку на стул.
Из неё выпала маленькая визитка.
Тёмно-серая, без имени. Только номер телефона.
Она смотрела на неё минуту.
А потом, почти дрожащими пальцами, набрала номер.
Один гудок. Второй.
– Да, – отозвался он.
Голос Михаила был хриплый, спокойный.
И Марго сразу сорвалась:
– Ты должен… должен оставить меня в покое!
Молчание.
– Ты не понимаешь, что ты делаешь? Меня выталкивают из театра! Все считают, что я с тобой ради выгоды, что…
Она задыхалась.
– Я десять лет шла к этому! Учёба, репетиции, кровоточащие ноги от пуантов, скандалы с мамой – всё, чтобы здесь стоять!
Михаил молчал.
– А ты… ты просто появляешься. Со своими цветами, с предложениями. Ты не имеешь права.
Голос сорвался.
– Не подходи ко мне больше, Михаил. Не звони. Не пиши.
Она чувствовала, как в груди поднимается что-то тяжёлое, сдавливает горло.
– Если ты действительно… хоть что-то… хоть чуть-чуть… – она не закончила.