– Пусть думает, что хочет. Главное – чтобы её не сломали раньше, чем я её спасу.
Он закрыл папку.
– А теперь свяжись с Ковалевским. Анонимно. Напомни ему, что у него хрупкая карьера и очень шумная жена.
Гримёрка Полины Струковой была больше, чем у остальных. Ещё с тех пор, когда она блистала на афишах и открывала сезон одна.
Сейчас на её столике – пудра, сигареты в фарфоровой пепельнице, пустой стакан чая и вырезка из старой программы, где её фамилия была напечатана крупным шрифтом.
Полина стояла у зеркала, размазывая помаду по губам.
– Двадцать пять. Зелёные глаза. Щёчки. Улыбочка. А голос… – она хмыкнула, – …такой же, как у сотен провинциалок.
В дверь постучали.
– Что?
– Полина Аркадьевна, вас Ковалевский ждёт у себя, – просунулась ассистентка.
– Пусть подождёт.
Девушка исчезла.
Полина подошла к стулу, села и достала сигарету. Закурила.
– Все вы тут думаете, что молодость – это пропуск в вечность… – прошептала она в зеркало. – А я вас всех переживу.
Она взяла записную книжку и пролистала её. Несколько имён, телефонов.
– Ты думаешь, что с этой спиной и с этими ногами будешь в Большом до сорока? Ха.
Она открыла одну из последних страниц, где была пометка:
“Г. Ивановна – связи в худсовете”
Ниже – ещё:
“Журналистка В. – за плату возьмёт слух”
Полина закурила вторую.
– Ну что, Маргарита Павловна… сыграем?
Она усмехнулась.
– На этой сцене не выживает та, кто хорошо поёт. Выживает та, кто дольше держит яд на языке.
Пламя спичек осветило в зеркале её глаза.
Они были пустыми и злыми.
Кабинет Ковалевского пах сигарами, чернилами и каким-то дешёвым одеколоном.
На стене висели огромные фотографии спектаклей, где Ковалевский значился режиссёром.
Он сидел за столом, раскладывая какие-то листки.
Полина вошла, притворно стукнув.