Он потёр переносицу.
– Дурочка ты, Полина… – пробормотал он вполголоса. – Думаешь, если однажды открыла мне дверь ночью, тебе всё теперь должно принадлежать?
Он сел за стол. Открыл блокнот. На странице значились две фамилии:
Романова М. П. – голос, публика, яркость.
Струкова П. А. – опыт, преданность, но пошла вниз.
Он медленно чертил карандашом линии между этими именами.
– Маргарита… – выдохнул он. – Хороша, чёрт возьми… Но слишком вольная. А театр – это строй, дисциплина…
Его пальцы нащупали ручку стола. Он выдвинул ящик и вытащил оттуда маленький конверт с деньгами.
– Всё стоит денег, – пробормотал он. – Или… чего-то другого.
Он вспомнил взгляд Полины – холодный, цепкий.
И губы Марго – дрожащие, когда она поёт в верхах так, что зал перестаёт дышать.
– Проклятье… – выдохнул он. – Если её уберут… публика взбунтуется. Но если останется – я потеряю театр.
Он опустил голову на ладони.
– Господи… Зачем я только полез в эти постели и в эти деньги?
В дверь снова тихо постучали.
– Саша? – послышался голос Галиной Ивановны. – Ты там?
Он быстро выпрямился, смахнув со стола бумажки.
– Входи, – сказал он хрипло.
Его лицо уже снова было маской спокойного режиссёра.
Глаза 3
Маргарита.
Репетиционный зал был душным. Запах пыли, старых кулис и пота висел в воздухе.
Марго стояла у зеркала в белом репетиционном трико. Лицо усталое, глаза – чуть красные после бессонной ночи.
– Маргарита Павловна? – раздался позади голос ассистента.
– Да? – отозвалась она, поправляя волосы.
– Ковалевский вызывает вас к себе. Срочно.
Марго почувствовала, как у неё похолодели пальцы.
– Сейчас?
– Да.
Зал казался бесконечно длинным, пока она шла к кабинету режиссёра.