Ковалевский сидел за столом. Лицо у него было серое. Рядом стояла Галина Ивановна, завлит театра, с опущенными глазами.
– Заходи, Маргарита, – сказал Ковалевский натужным голосом. – Присядь.
Она села на стул.
– Что-то случилось?
Он долго молчал. Потом выдохнул:
– С завтрашнего дня партию Лизаветы Петровны будет исполнять Полина Струкова.
Марго села ровно, как струна.
– Что?
– Это решение худсовета. Полина… лучше справляется.
– Это бред! – резко сказала она. – Я учила эту партию два года. Я единственная, кто может взять верхние ноты во втором акте!
Галина Ивановна робко вмешалась:
– Марго, пойми, публика любит тебя, но… есть обстоятельства.
– Какие? – голос Марго дрожал. – Что вы там опять шепчете за спиной?
Ковалевский стукнул ладонью по столу.
– Хватит! Ты хороша. Но у нас дисциплина.
Марго поднялась. Лицо побледнело.
– Так вы меня убираете?
Он опустил глаза.
– Это временно.
– В театре «временно» означает «навсегда», Александр Ильич.
Ковалевский вскинулся:
– Если хочешь остаться, учись держать язык за зубами.
Марго медленно кивнула. В глазах блестели слёзы.
– Я поняла.
Она вышла, хлопнув дверью.
В коридоре на секунду прислонилась к стене, закрыв лицо рукой.
В глубине зала уже репетировали другие.
А её имя вычеркнули.
Коридор Большого театра был полон звуков: топот каблуков, обрывки арий, визг петель у дверей.
Марго шла быстро, почти бегом. Сердце колотилось, будто готово было вырваться наружу.