– Полина Андреевна. Вы, кажется, решили, что театр – это ваша личная лавочка?
– Я не понимаю, о чём вы… – начала она, улыбаясь.
– Не ври мне.
Он резко схватил её за локоть, не сильно, но достаточно, чтобы она вздрогнула.
– Ты пыталась выдавить Маргариту со сцены. Шантажировала режиссёра. Разносила сплетни о том, что я хочу «купить театр».
Полина побледнела.
– Я… я ничего не…
Михаил наклонился к её лицу так близко, что она пахнула духами и страхом.
– Знаешь, чем отличается сцена от жизни? На сцене люди играют, а в жизни за ложь платят.
Он обернулся к Ковалевскому:
– Уволить её сегодня же. Без скандалов. И чтоб ноги её здесь больше не было.
Полина ахнула:
– Вы не можете так! Я народная артистка! Я…
– Я могу всё, Полина, – сказал он спокойно. – Особенно если дело касается той, кого ты пытаешься уничтожить.
Она посмотрела на Ковалевского, но тот опустил глаза.
Михаил снова взглянул на Полину:
– Чем быстрее ты исчезнешь, тем больше у тебя шансов, что я забуду твое имя.
Полина прижала руку к груди, побледнев.
– Вы… вы разрушите мне карьеру…
Михаил смотрел на неё ледяными глазами.
– Ты сама её разрушила.
Он повернулся к Ковалевскому:
– А теперь вернёшь Маргарите роль. И чтоб в этом театре никто больше не посмел её трогать.
– Да… Михаил Сергеевич… – Ковалевский кивнул, осипшим голосом.
Михаил кивнул и вышел.
Полина осталась стоять посреди кабинета, с лицом мертвенно-белым.
А Ковалевский медленно опустил голову на ладони, понимая, что театр больше не принадлежит ему одному.
Хлопнула тяжёлая дверь служебного входа.
Полина выскочила на улицу, высокие каблуки гулко застучали по мокрому асфальту. Пальто распахнуто, дыхание сбито, глаза налиты слезами.
Она прошла несколько шагов и прижалась спиной к стене театра. Горло сдавило рыданием.