«Когда проголодаетесь – найдёте способ со мной связаться.»
Ей казалось, Михаил всё ещё смотрит на неё сквозь кулисы.
– Всё. Стоп, – худрук подняла руку. – Уходите. Успокойтесь. Придёте во втором акте. Пока не разберёте текст – на сцену НЕ ВЫХОДИТЬ.
Марго стояла, пока все расходились. Девушки перешёптывались. Кто-то специально громко сказал:
– Видели вчера, в ложе сидел кто? Нашу Маргариту вон как переклинило…
Марго резко развернулась.
– Займитесь своими партиями, а не сплетнями.
Девушки хихикнули и ушли.
Она осталась одна.
На сцене пахло клеем от свежевыкрашенных декораций.
Марго села на деревянный куб, где обычно ставили реквизит, и обхватила колени.
Она знала: такой позор быстро разнесётся по всему театру.
И всё потому, что в голове крутились чьи-то ледяные глаза и короткая фраза, сказанная почти шёпотом.
Она вдруг захотела просто исчезнуть.
Но знала, что должна держаться.
Ведь уступи она хоть чуть-чуть – и весь мир посчитает, что её можно купить.
Михаил.
Михаил сидел за столом в своём кабинете.
За окном медленно падал снег. На подоконнике тонул в сумраке резной лев из тёмного янтаря.
Он смотрел в телефонную трубку.
– Нет, – сказал он в неё. – Следить за ней не надо. Пока.
Секретарь молчал на том конце провода.
– Я сказал «пока». Если будет куда-то рваться – сообщишь.
Он положил трубку и выдохнул.
На краю стола лежала программа спектакля. Марго на фото смотрела куда-то вдаль, будто не замечала всей той грязи, что вокруг неё копошится.
И это раздражало.
И… цепляло.
В его жизни не было людей, которых нельзя купить, запугать или пригнуть к земле.
А эта – может и боится, но не ломается.
Михаил налил себе чаю. Чай заваривала старушка-экономка. Чёрный, крепкий, почти горький. В нём пахло детством и чуть-чуть кровью.