Он подумал о Лёшке.
Лёшенька.
Маленький пацан с тонкими руками. Ходит, словно боится упасть. Иногда ночью зовёт маму, хотя мамы давно нет.
Михаил вздохнул.
– Что ты со мной делаешь, девочка… – проговорил он тихо, глядя на фотографию Марго.
На двери постучали.
– Миша, – сказал Пахомыч, ввалившись в кабинет. – У тебя встреча через десять минут. Эти с Юго-Запада нервничают.
– Пусть нервничают.
– Миха… не время сейчас бабами голову забивать. Ленинград гудит. Менты ходят по клубам, крысы бегут, люди шепчут.
Михаил поднял глаза. Голубые, холодные.
– Если хочешь ещё со мной работать, Пахомыч, не называй её бабой.
Пахомыч прикусил губу и отступил к двери.
– Понял.
Михаил снова остался один.
Он положил ладонь на программу спектакля, будто хотел проверить, настоящее ли это всё.
– Упрямая, – сказал он вслух.
И улыбнулся.
Ненадолго.
Потому что знал: такие женщины кончают плохо.
И всё равно – он хотел её увидеть снова.
В полуподвальном зале пахло сыростью и бензином. Гулко капала вода в какой-то щели в стене.
Двое парней сидели на табуретах, руки за спиной, глаза – как у крыс в капкане.
Михаил вошёл без пальто. На нём был тёмный костюм, на лацкане – мокрые снежинки.
Он сел напротив.
– Значит так, – сказал он тихо. – Кто из вас трещал ментам?
Парни молчали. Только один шумно глотнул воздух.
Михаил помолчал, смотря на них. Потом снял часы, положил на край стола.
– Я не люблю долго.
Он кивнул Пахомычу. Тот подошёл к первому и просто залепил ему с размаху.
Второй взвизгнул.