И посмотрел на Лёшу так, будто видел в нём всё, что когда-то потерял.
Но в следующую секунду встал, выпрямился. Голос стал прежним – сухим.
– Ложись спать, Лёша.
Лёша опустил глаза и поплёлся к кровати.
Михаил смотрел ему вслед.
– Мужчины терпят… – повторил он себе.
И снова остался один посреди квартиры, где пахло капустой и корицей.
И было тише, чем в каменном подвале.
Маргарита.
Люстра в зрительном зале горела полным светом. Сцена заливалась яркими прожекторами, от которых глаза резало даже сквозь грим.
– Готова? – спросила костюмерша, поправляя на Марго ворот платья.
– Готова, – ответила она.
Хотя внутри ничего готово не было.
Музыка взвилась из оркестровой ямы.
Марго вышла на середину сцены. Платье было кремовое, струилось по фигуре, будто шёлковая вода. Под софитами ткань мерцала, как пена на Неве.
Она запела.
Голос был чистый, сильный, но в нём чуть дрожало что-то личное, что раньше она никогда не позволяла себе на сцене.
В первом ряду кто-то кашлянул.
Марго скользнула взглядом по залу – зрители сидели в полумраке. Лица сливались в сплошную массу. Но вдруг ей показалось, что в восьмом ряду светловолосый мужчина слегка подался вперёд.
Она сбилась на полтакта.
– Маргарита Павловна! – прошипела суфлёрша из-за кулисы.
Марго собрала себя в комок.
Ни он, ни его мир… Никак тебя не касаются.
Она снова подхватила партию, заливая зал звуком, в котором было всё – боль, гордость, и что-то, что хотелось скрыть даже от самой себя.
За кулисами слушали, затаив дыхание.
Музыка стихла. Аплодисменты разорвали тишину, как выстрел.
Марго стояла на сцене, дышала быстро, будто после бега.
Склонилась в лёгком реверансе.
И снова скользнула взглядом в зал – но теперь того силуэта там не было.
А может, она всё выдумала.