Когда занавес опустился, она осталась на месте.
Гримёр сбоку сказал:
– Публика твоя сегодня. Поёшь, как будто сердце режешь.
– Так и есть, – выдохнула Марго.
Она почувствовала, как по спине скользнул холодок.
Всё в жизни можно отрепетировать. Кроме одного.
Кроме того, что теперь живёт в ней – и зовёт по ту сторону рампы.
Служебный коридор тянулся длинной полосой, пахнущей пылью, лаком для волос и дешёвыми духами.
Марго шла быстро. Грим уже смыт, волосы собраны в низкий пучок, пальто накинуто поверх концертного платья.
Она хотела просто уйти. Без слов, без лиц, без взглядов.
Но, когда вышла из двери служебного входа, он уже ждал её.
Михаил стоял под фонарём, окружённый легкой снежной пылью. В руках – охапка алых роз, почти с неё ростом.
Она остановилась.
– Вам не надоедает? – тихо сказала она, не приближаясь.
– Надоедает всё, кроме тебя, – ответил он. Голос был спокойный, хриплый, как будто после сигарет.
Он шагнул ближе.
– Я видел твоё выступление. Ты была… – он запнулся, – настоящая.
Она подняла брови.
– Настоящая? Или пока не моя – значит настоящая?
Михаил протянул ей цветы.
– Это тебе. Я узнал, тебя хотят в Берлинском оперном. Надо просто…
– «Просто» что? – отрезала Марго. – Сказать тебе «да»?
Он смотрел на неё внимательно.
– Я могу всё устроить. Контракт. Переезд. Жильё. Всё, чего ты достойна.
– А ты? Ты туда же входишь в этот список благословений? – в её голосе зазвенел металл.
Михаил молчал.
– Я не товар, Михаил. Я не нуждаюсь в спонсоре, я нуждаюсь в уважении.
Он протянул к ней руку.
– Я не хотел тебя обидеть. Просто… я знаю, что могу дать многое.
– А знаешь, чего ты не можешь дать? – Она шагнула ближе, почти в упор. – Свободы.