И вот перед его голодными глазами предстало подлинное пиршество. Над скатертью горой высились кушанья, о коих Владик до оргазма мечтал последние два года. Притом, все они были свежими, только что приготовленными. Владик учуял их аромат, и буквально подавился хлынувшей изо рта слюной. Он пытался сфокусировать взгляд на чем-то одном, но не мог – глаза разбегались. Так продолжалось до тех пор, пока он не увидел его.
На огромном серебряном блюде величаво возлег жареный гусь. Его золотистая румяная кожица сверкала в свете костра капельками жира. И едва Владик увидел этого гуся, его разум окончательно помутился.
Последние два года мясо было запретным для него продуктом. Цент зорко следил за тем, чтобы несчастному программисту не перепало ни кусочка животного белка. Владик даже успел забыть, каково оно на вкус.
Утратив контроль над собой, Владик диким зверем бросился к скатерти. Он прыгнул на нее щучкой, рухнул на кушанья, расшвыряв их в стороны, и вцепился руками в плотную, еще горячую, гусиную тушу. Разверзлись уста, показались зубы. Владик с голодным рычанием вонзил их в гусиный бок, и за один укус выгрыз из того не менее килограмма плоти. Давясь мясом, обжигаясь и пачкаясь жиром, Владик стал пожирать гуся, обгладывая его со всех сторон. Он рычал и грозно поглядывал по сторонам, словно боялся, что кушанье могут попытаться отнять. И если это действительно произойдет, тот, кто дерзнет встать между Владиком и гусем, совершит фатальную ошибку. В этот момент обычно безобидный программист был готов даже на убийство. Если только его попытаются разлучить с мясом, прольется кровь.
Не помня себя, он жрал и жрал, катаясь по скатерти и перемазавшись в жиру, меду и сметане. Затем наступило прояснение. Владик пришел в себя, и понял, что снова пережил припадок голодного озверения. Такое уже случалось прежде.
Он лежал на скатерти среди гор объедков, с раздувшимся животом и пищей, стоящей поперек горла. Чрезмерная сытость оказалась едва ли не мучительнее голода. Владику стало дурно до тошноты. Он понял, что сейчас его вырвет прямо на скатерть. Но не судьба какой-то тряпки тревожила его. Он до слез не хотел расставаться с уже съеденными кушаньями. Лишь бы удержать их внутри – твердил он себе.
Владик сгреб в кулак всю силу воли, и заставил себя превозмочь тошноту. Дважды рвота лезла наружу, и дважды он чуть ли не руками заталкивал ее обратно. Владик не мог позволить себе расстаться с гусем уже после того, как тот очутился в его утробе. Нет уж, этому не бывать! Теперь они вместе навсегда. И никакая сила не разлучит их отныне.
Когда тошнота немного улеглась, Владик на четвереньках сполз с измятой скатерти. Оглянулся и вздрогнул. От шикарно накрытой поляны остался полнейший разгром. Все, что он не смог съесть, либо помял, либо растоптал, либо выпачкал. Скатерть и все блюда выглядели так, будто пережили набег свинского стада.
Владику стало стыдно за свое поведение. Вот до чего его довел изверг из девяностых. До сумасшествия. И то ли еще будет. Он по-прежнему рядом, и продолжает свою садистскую практику.
– Ненавижу его! – прохрипел Владик, слыша, как внутри булькает и шевелится обильная пищевая масса. Ее чрезмерное количество едва не порвало ему желудок.
И вдруг рядом с ним прозвучал мелодичный женский голос.
– О чем тужишь, витязь? – ласково спросила незнакомка.
От испуга Владик едва не упустил гуся. Он резко вскинул голову, и увидел перед собой незнакомую женину. Та стояла в двух шагах от него, босая, одетая в какой-то простенький сарафан. Толстая черная коса свешивалась через плечо и спускалась вниз меж двух пышных грудных холмиков.
Владик как стоял на четвереньках с отвисшим животом, так и застыл в этой гордой позе. Женщина подобрала подол сарафана и присела на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне.
– Так о чем ты тужишь, витязь? – повторила она свой вопрос.
Женщина была невысока ростом и красива, но почему-то ни ее милое личико, ни ноги, выставленные напоказ из-под подола сарафана, не колыхнули в душе программиста струны похоти. Владик догадался, в чем причина его полового безразличия. Он только что оглушил свой организм огромной дозой непривычной пищи, и тот теперь думал не о женских прелестях, а о том, как бы справиться с непривычной нагрузкой.