– Я тоже ничего не ел, – признался Владик. – И сильно замерз. И мне было так страшно….
Жалобная книга, вот-вот готовая хлынуть из уст программиста, была бесцеремонно захлопнута Центом.
– Завязывай ныть! – рыкнул он. – Лучше придумай, как развести костер. Не хочется питаться снежным человеком в сыром виде, вдруг он больной. Еще подцепим какую-нибудь заразу, а поликлинику в этих краях днем с огнем не сыщешь.
Цент не очень-то верил, что Владик сумеет добыть огонь. Если уж его, крутого перца, на этом поприще постигла жестокая неудача, то чего ожидать от неумехи-очкарика? Но спутник преподнес сюрприз. Сунув руку в карман своей изорванной и грязной курточки, он вытащил наружу коробок спичек.
– Я его с собой носил, на всякий случай, – признался он. – Думал разжечь костер, но побоялся привлечь хищников. Мне было так страшно, так одиноко, так….
Звонкая оплеуха оборвал новую попытку цитирования жалобной книги. Цент выхватил спички из ладони Владика. Им он был рад гораздо больше, чем депрессивному очкарику.
– Собирай дрова! – приказал Цент, подходя с топором к туше гоминида. – Сейчас и отогреемся, и перекусим. Так, лохматый, где у тебя самое вкусное мясо? Фу! Ну и запах! У этих снежных людей никакого понятия о гигиене. При таком обильном волосяном покрове не мыть подмышки просто преступление. Как сам-то еще от собственной вони не удушился?
Мех у снежного человека оказался густой и жесткий, а шкура столь толстая, что Цент потратил добрых двадцать минут, чтобы прорубиться сквозь нее. Когда добрался до мяса, выяснил, что оно невыносимо жилистое и отличается удивительной жесткостью. Острое лезвие топора с трудом разрезало плоть гоминида.
К тому времени, как Владик собрал дрова, Центу удалось отделить от туши несколько ломтей мяса.
– Ладно, сейчас проверим, каков снежный человек на вкус, – произнес Цент, занявшись разведением костра. Доверить это дело Владику он не решился, ибо криворукой спутник мог запросто извести все имеющиеся спички, но так и не добыть огня.
Когда разгорелся костерок, они нанизали куски мяса на прутики, и стали поджаривать его над огнем. Оба в нетерпении облизывались и истекали слюной. Даже Владик, который в иной ситуации побрезговал бы питаться плотью какого-то неведомого монстра. Но после двухдневного голодания и порции пережитого ужаса, которого Владик натерпелся, оказавшись один посреди дикого леса, он стал гораздо менее разборчив в выборе корма. Трудно было в это поверить, но он даже Центу обрадовался, и отнюдь не только потому, что тот спас его от верной смерти. Пусть крутой перец из девяностых и был изрядной свиньей, склонной к садизму и зверским шуточкам, но даже такая компания в этом неведомом и страшном мире была предпочтительнее полного одиночества. Владик убедился в этом в первую же ночь, проведенную в лесу. Такого страху хлебнул, что и до утра дожить не чаял. Каждую секунду чудилось, что вот сейчас из темноты на него набросятся и начнут пожирать. А когда измученный усталостью и страхом Владик столкнулся с настоящим монстром, то едва не отдал богу душу самостоятельно, без вмешательства посторонних зубов и когтей.
Приключения Владика после пробуждения в незнакомом лесу были похожи на приключения Цента, с той лишь разницей, что бывший рэкетир эти двое суток целенаправленно искал хоть что-то живое с целью убить и поглотить, а Владик, напротив, старался оставаться незамеченным для всех здешних обитателей. Даже имея в кармане спички, он так и не отважился развести костер. Даже ночью, когда едва не дал дуба от холода. Поскольку был уверен – стоит ему разжечь огонь, как тот неизбежно привлечет своим светом всех окрестных монстров. И столкновение с гигантским троллем, которого Цент упорно дразнил снежным человеком, лишь укрепило уверенность Владика в том, что он поступил мудро. Потому что едва ли этот тролль единственное чудовище в здешних лесах. Возможно, что и не самое страшное. Кто знает, что таит в себе созданный темной богиней мир? Каких немыслимых монстров? Какие неслыханные опасности? А в том, что они оказались именно в новом, воссозданном Мареной, мире, а вовсе не в тайге, Владик был уверен.