Лиза инстинктивно посмотрела на свою обувь, затем на Свирина. Раздражение сменилось острым, живым любопытством.
– Вы… дедукционируете, как тот литературный герой.
– О, нет, – Свирин слегка склонил голову. – Тот курил трубку и играл на скрипке. Я предпочитаю кофе и тишину. А ещё мне нужен эксперт по растениям. Вы, судя по секатору в кармане и правильному произношению латыни, идеально подходите.
Анна Петровна, наблюдавшая за этим диалогом, всплеснула руками.
– Значит, вы будете работать вместе? Лиза знает о «Императоре» всё!
– Вопрос не в том, что она знает о кактусе, – заметил Свирин, его взгляд блуждал по комнате, отмечая нервно сжатые руки хранителя коллекции у витрины с папоротниками, избегающий взгляд лаборанта за компьютером. – Вопрос в том, что знает вор. И зачем ему понадобилось именно это растение. Простая кража для продажи коллекционеру? Или что-то большее?
Он подошёл к окну. На внешнем подоконнике, почти смытый ночным дождём, лежал едва заметный отпечаток – прямоугольный след, как от ящика для рассады.
– Они выносили его через окно? Но оно закрыто! – воскликнула Лиза.
– Оно было закрыто сейчас, – поправил её Свирин. – Вчера вечером, согласно прогнозу, был шквалистый ветер с дождём. Идеальная маскировка для звука разбитого стекла. Его просто ещё не заменили.
Он обернулся к Лизе. В его обычно отстранённых глазах вспыхнула искра азарта, того самого, что заставляет чудака-детектива браться за дело о пропавшем кактусе.
– Итак, мисс Ветрова. У нас есть украденный император, грунт с уликами, след от ящика и… – он взглянул на обрывок этикетки в конверте, – …начало латинского названия. Готовы отправиться на ботаническое расследование?
Лиза выпрямилась, касаясь кармана с секатором.
– Готова. Но предупреждаю: если вы назовёте какой-нибудь молочай кактусом, наше сотрудничество закончится, не успев начаться.
– Боюсь, мои познания в систематике ограничиваются делением на «колючее», «зелёное» и «подозрительное», – парировал Свирин с лёгкой улыбкой. – Надеюсь, этого будет достаточно.
Они вышли из отдела флоры, оставив за спиной шепотки сотрудников и беспокойство директора. Первая нить была найдена: странный грунт и обрывок этикетки. Свирин уже выстраивал в голове логические цепочки, а Лиза лихорадочно перебирала в памяти все известные ей подпольные питомники и клубы коллекционеров, где мог всплыть такой редкий экземпляр.
Пропажа века перестала быть просто заметкой в газете. Она обрела вкус земли, запах тайны и форму двух очень разных людей, которые сделали первый шаг по запутанному следу, где каждое растение могло быть свидетелем, а каждый человек – скрывать свой собственный, особый вид колючек.
Глава 2. Детектив с причудами
Кабинет Аркадия Свирина располагался не в престижном центре, а в тихом переулке над маленькой букинистической лавкой. Подниматься к нему нужно было по узкой винтовой лестнице, скрипевшей на каждой ступени определённой нотой – ми-бемоль, как однажды заметил сам хозяин. Это был его своеобразный камертон повседневности.
Кабинет был отражением его ума: внешне упорядоченным, но с глубинами, где хранились самые неожиданные вещи. На массивном дубовом столе царила безупречная чистота: ноутбук, стопка белых карточек, пресс-папье в виде миниатюрного глобуса и чашка для карандашей, где каждый грифель был заточен до идеальной остроты. Однако в шкафу за стеклом соседствовали трактат по судебной химии 1903 года, альбом с марками Фиджи, три разных микроскопа и коллекция почв в пробирках с этикетками: «Грунт с места преступления №7 (подделка Ван Гога)», «Пыль из вентиляции (дело о пропавшем попугае)», «Образец №3 с подошвы (кактус)».
Его методы были столь же эклектичны. Свирин не верил в интуицию, называя её «ленивой сестрой логики». Он верил в паттерны, в микрочастицы, в запахи и в тишину между словами. Его главным инструментом был не пистолет или наручники, а внимание. Внимание, которое могло часами изучать трещину на оконном стекле, улавливая в её форме историю температурных перепадов и возможный угол удара.
Он вставал ровно в шесть, заваривал кофе в медной турке особым способом – трижды снимая с огня перед самым закипанием. Надевал костюм – всегда тёмно-серый или синий – и тратил семь минут на выбор галстука. Это не было кокетством. Это был ритуал, создающий дистанцию между хаосом мира и упорядоченным пространством его мысли. «Безупречный внешний вид, – говорил он как-то своему отражению в зеркале, – это первый аргумент против всеобщего абсурда».