Лиза молчала, переваривая его слова. В её мире растений всё было подчинено чётким законам: фотосинтезу, клеточному делению, генетике. Его мир был миром мотивов, случайностей и человеческой иррациональности, подчиняющейся, как он пытался доказать, своей собственной логике.
– И что же нам делать теперь, оракул? – спросила она, и в её тоне впервые прозвучала не насмешка, а искреннее любопытство.
– Теперь, – Свирин надел пальто, поправил галстук, – мы отправляемся в «Эдем». Посмотрим, не цветут ли там странные плоды. А по дороге вы расскажете мне всё, что знаете о подпольном рынке ботанических редкостей. Всё, включая слухи и легенды. Иногда, – он придержал перед ней дверь, пропуская её, – истина маскируется под вымысел. Особенно если эта истина… слишком колючая.
Они вышли на улицу. Свирин на секунду задержался, взглянув на вывеску букиниста. «Старые книги знают все секреты, кроме тех, что пишутся сейчас», – подумал он. Затем твёрдым шагом направился к своей машине – старому, но безупречно чистому седану, в бардачке которого, как он знал, лежали не только документы, но и увесистый фонарь, набор для сбора образцов и, на всякий случай, перчатки из тончайшей кожи. На всякий. Потому что детектив с причудами всегда готов к тому, что мир преподнесёт ему очередную, самую неожиданную, загадку.
Глава 3. Ботаничка и её мир
Лаборатория Лизы Ветровой в музее естественной истории была не просто рабочим помещением. Это была крепость, гербарий и живой организм одновременно.
Утро начиналось не с кофе, а с обхода. Лиза входила в комнату, и её взгляд мгновенно пробегал по полкам: папоротники в террариуме, ряды проростков под фитолампами, черенки в прозрачных колбах. Она здоровалась с ними беззвучно, привычным движением проверяя влажность почвы пальцем, поправляя этикетку, смахнув пылинку с листа Ficus elastica. Воздух был густым от запаха земли, зелени и сладковатого аромата цветущей Stephanotis – её личный триумф, ведь заставить его цвести в условиях музея удалось немногим.
На столе царил творческий хаос, подчинявшийся лишь её внутренней логике. Микроскоп соседствовал с кружкой, в которой давно высох чай с мятой. Стопки научных журналов лежали рядом с пачкой семян в бумажных конвертах, подписанных её размашистым почерком: «A. Сибирь, образец №7», «Подарок от старого Леонидыча». В углу, на отдельном подносе, лежали находки с места преступления: образцы грунта, которые она тайком собрала у витрины, и тот самый обрывок этикетки в прозрачном пакетике.
Именно с них она и начала сегодня. Надев очки с сильными линзами, она поместила крупинки грунта под бинокуляр. Мир расширился до ландшафтов: осколок сосновой иглы, фрагмент сфагнума, частичка ила с характерными диатомовыми водорослями. «Не просто смесь, – бормотала она себе под нос, записывая наблюдения в потрёпанный блокнот с зелёной обложкой. – Это компост. Специально составленный. Кислотность повышенная… для кактусов? Нет, для вересковых или рододендронов. Странно».
Её пальцы, покрытые мелкими шрамами от шипов и порезов скальпелем, двигались уверенно. Эти руки с детства знали, как держать росток, чтобы не повредить нежные корешки, как сделать прививку, как отличить здоровую ткань от больной по едва уловимым изменениям цвета. Мир растений был понятным, честным. Он не лгал. Больной лист желтел, обезвоженный стебель поникал, а благодарное растение отвечало на заботу буйным ростом. В нём не было двойных смыслов, обидных шуток или разочарований – всего, чем так щедро одаривал мир людей.
Мысленно она вернулась в бабушкин дом на окраине города, в тот самый запущенный сад, который стал её первой Вселенной. Там, среди бузины и малины, шестилетняя Лиза, страдавшая от насмешек сверстников за своё «странное» увлечение червяками и цветами, нашла своих первых друзей. Старая яблоня, в дупле которой можно было спрятаться, колючий куст шиповника, стоявший на страже её тайной крепости, бархатцы, пахнущие так остро и надёжно. Растения не спрашивали, почему она не такая, как все. Они просто росли рядом, и этого было достаточно.
Страсть переросла в одержимость, а затем – в призвание. Диплом с отличием, аспирантура, музей. Люди в её жизни появлялись и исчезали, смущённые её «ненормальной» увлечённостью. «Ты любишь свои кактусы больше, чем людей», – когда-то сказал ей парень перед тем, как уйти. Он был не совсем прав. Она не любила их больше. Она чувствовала с ними родство. Понимала их язык – язык света, воды и молчаливой борьбы за жизнь.