Основательно пьяный Всеволок утвердительно мотнул головой и вдруг неожиданно улыбнулся, посмотрев на жреца:
– Хорош… Прям зверюга. Краса! Садись, выпей со мной. – Затем, покачнувшись, приглашающе махнул рукой. Напуганный Фрол уже мялся за спиной волхва, готовясь выручать хозяина. Вдруг жрец осерчает на пьяного помощника воеводы. При словах Всеволока он со страхом втянул голову в плечи, ожидая неминуемого взрыва. Своевольность волхвов была общеизвестна. Но мужик только усмехнулся и, прислонив посох к стене, сел напротив боярина. Затем, в два глотка опустошив протянутую полную кружку и утерев усы, представился:
– Бродобой, росомахин сын. Круг к тебе приставил.
– Хорошо… – пьяно улыбнулся боярин.
…
Как бы ни стремились жрецы яровитского пантеона к одиночеству, предпочитая жить скитами в дремучих лесах, диких степях или у истоков рек, поближе к своим божествам, – все одно для окормления своей обширной паствы приходилось им ходить по городам и деревням. Надо же было совершать свои обряды и приносить жертвы, помогая простым людям в их нелегкой жизни. И, конечно, надо было собирать установленную законами долю. Для чего волхвы объединялись в общины, которые люди называли кругами. Потому что, собираясь для решения какого-нибудь важного вопроса, волхвы садились в круг. Это показывало равенство всего жречества. Когда царю или какому-нибудь сановному боярину нужен был мудрый совет, предсказание, лечение или помощь богов – он и посылал к такому обществу. Так же и в этот раз – Северному кругу пришло письмо из царской канцелярии, что надо помочь ученому человеку, которого оберегает ременной боярин Кручина, – молитвою, жертвою и иной необходимой помощью. Для чего царь посылает два десятка денег золотом, пять голов овец и украшенный тонкой резьбой и золотым тиснением табурет с мягким сиденьем. И теперь вызванный из своих заповедных чащоб жрец Сормаха должен, по решению круга, сопровождать Всеволока в этом далеком путешествии.
…
Волхв и Всеволок похмелялись после тяжелой ночи в компании Густава, который как раз вышел позавтракать. Ученый муж восторженно пытался объяснить подпирающему тяжелую голову боярину и открывшему рот Бродобою суть своих научных трудов. Фролка опять отправился к приказчику, чтобы стребовать недоимки. Хитрый старик так и норовил чего-нибудь недодать.
– Мертвий, он всигда тянет жиснь у живой! Такой природа за та грань жиснь! В Нафь, да! – говорил уже в который раз Редька, вдохновленный поневоле внимательными слушателями. При этом он размахивал руками, как живая мельница. Затем Густав отломил кусочек хлеба и макнул его в жирный мясной соус. Тщательно прожевав и проглотив кусок, он продолжил: – Я меняй знак! Он будет не тащить от живой, а отдавать для живой. Я деляль живой как совсем-совсем мертвий, но живой! И это есть прорыв! Еgregie! Я долго объяснять это ваш царь. Он велик – он пониял! Сказал: «Идьи, делай!» Денех дал! Можьно сделать из простой человик – не мертвий человик! Да!..
Наконец Густав выдохся. За пару минут он допил свой пахучий травяной взвар, чей запах вызывал у приятелей рвотные позывы, и откланялся.
– Ты чего понял? – растерянно спросил здоровенный волхв, взглянув на Кручину красными, воспаленными после попойки глазами.
– Неа… – тяжело отозвался Всеволок. Ему было муторно. – Шибко он умный… не угонишься.
– Мда… – протянул Бродобой и резюмировал: – Дурачок…
– Так-то ж… Тут с живыми-то не разберешся, а он к мертвякам лезет… – Боярин тяжело вздохнул, обдав все вокруг перегаром.
Видя, что Кручине тяжко, волхв, поддержав его за руку, вывел болезного на улицу – освежиться и оправиться.
Когда новые приятели более-менее пришли в себя, то отправились на стрельбище. Там стрельцы под руководством полусотника – коренастого Полухи, пристреливали выданные ружья. Пищали были новые, прямо с мануфактуры, системы Коржа-Зяблика – игольчатые. В них разгоняемая пружиной каленая игла пробивала бумажный патрон и разбивала запальную лепешку, которую помещали на донце хитрой пули. Когда такая пуля пролетала по стволу, ободки в задней ее части распирались, а закрученный наконечник заставлял вращаться. За счет этого пищаль хорошо и ровно била на семьдесят-сто шагов. Натренированный стрелец на таком расстоянии прицельно клал почти все выстрелы в ростовую мишень. Да и заряжать такую пищаль было одно удовольствие – затвор ручкой специальной повернул, дернул, патрон вставил и опять же затвором, с уже взведенной иглой, запер. Пули ратники лили сами, а затем упаковывали их при помощи вощеной бумаги с лепешкой и порохом в патрон. Стрельцы, конечно, ближний бой не очень жаловали, хотя сабельки у них имелись. И пользоваться они ими могли. Но ни в какое сравнение со степными волками, что на лошади живут и с ножа едят, они не шли. И бердыш стрелецкий, при прошлом вседержце совсем укоротили – теперь он был высотой хорошо, если по пояс. Предпочитали стрельцы драться издали, решая все вопросы свинцовой дулей. Задумавшийся боярин вздохнул. Ему бы, конечно, хотелось иметь за спиной тех детей боярских, с которыми столько раз на порубежье хлеб делил. Те и саблей, и свинцом, и пешими, и конными – все едино молодец к молодцу. Но в такие походы царь своих главных порубежников не посылает – бережет.