«Я так думаю» прозвучало как «я очень надеюсь, что так», и как «пусть это будет так, иначе нам всем конец».
Анна кивнула. Гонорар был последним, о чём она сейчас думала, но она понимала: для него это жест не только денежный, но и почти суеверный – как если бы он пытался откупиться от беды, соблюсти ритуал: «вы выступили – мы заплатили, баланс сохранён».
– Вам, наверное, позвонят, – добавил он, понизив голос, хотя и так никого постороннего рядом не было. – Ну… из органов. Спросят, как всё было. Я скажу, что вы – профессионалы, что у нас никогда… ну… ничего такого. Он сказал это так, будто от его слов зависело, будут ли они жить дальше.
– Скажите правду, – ответила Анна. – Что мы вышли, отыграли три песни, после чего в зале стало плохо одной зрительнице. Всё остальное – не наша компетенция.
Администратор чуть растерянно кивнул. Ему, кажется, было легче, когда люди начинали суетиться, кричать, обвинять, требовать; спокойствие Анны пугало его больше, чем любые истерики.
– Ещё… – он замялся у двери, – я слышал, тут уже по коридору ходят… ну… говорят… Он бросил быстрый взгляд на Анну, словно примеряясь, не ударит ли она его за следующую фразу.
– Что? – спросила она, хотя прекрасно знала, какие слова обычно всплывают в таких ситуациях.
– Ну… что вы… – он опустил глаза, почти шепча, – ведьмы какие-то. Что у вас после концертов всегда… не всё ладно. Он сразу же поднял руки, словно сдаваясь: – Я не верю, честно! Просто… ну… слухи. Сами понимаете. Анна тихо усмехнулась, уголком губ.
– Конечно, слухи, – сказала она. – А вы – разумный человек. Поэтому идите, делайте свою работу и не слушайте глупости.
Он кивнул слишком быстро – так кивают люди, которые очень хотят быть разумными, но не уверены, получится ли, – и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.
В тишине, которая повисла после его ухода, хрустнула пластмасса: Соня наконец взяла бутылку воды и, не глядя, сжала её в руке.
– Ну всё, – сказала она. – Теперь официально. Мы – проклятые. Можно печатать на мерче.
– Замолчи, – одновременно произнесли Катя и Марина.
Анна не вмешалась. Она смотрела на дверь, за которой шевелились коридор, люди, чужие разговоры, и думала о том, что слухи – это тоже форма магии. Только очень дешёвая, низкосортная, но, к сожалению, весьма цепкая. Один-единственный шёпот в нужном месте – и через неделю весь город будет знать, что «на их концертах люди умирают».
А в городе, который и так привык жить на нерве, такая информация разрастается, как плесень в сыром подвале.
Она почувствовала, как в груди снова шевельнулся тот самый холодок, который пришёл во время концерта.
Чужое присутствие ещё не до конца ушло.
След остался – как запах.
– Я сейчас вернусь, – сказала Анна, отталкиваясь ладонями от стойки.
– Куда? – сразу спросила Марина, будто боялась, что её оставят здесь одну.
– В зал, – ответила Анна. – Посмотреть.
– Ты шутишь? – Алёна подняла брови. – Там, возможно, ещё эти… с погонами. Они же нам бошки оторвут, если увидят, что мы шастаем.
– Я не собираюсь шастать, – спокойно сказала Анна. – Я собираюсь посмотреть, где именно это произошло. И что там осталось.
Катя провела рукой по волосам, собирая их в импровизированный хвост, как если бы таким образом могла собрать и мысли.
– Ты уверена, что сейчас лучше не… отдохнуть? – спросила она. – Ты же сама говорила: после таких вещей надо минимум сутки не трогать следы, чтобы…
– Чтобы не спалиться, – закончила за неё Анна. – Да. Я говорила.
Она посмотрела на них всех сразу – по очереди, но почти одновременно, – и в этом взгляде было столько спокойной решимости, что спорить было бессмысленно.
– Но те, кто это сделал, уже спалились, – продолжила она. – Передо мной. Перед городом.
Она взяла со стула свой чёрный кардиган, накинула на плечи, словно плащ, поправила очки – привычный, будничный жест, – и, уже положив руку на дверную ручку, добавила:
– И я хочу знать, кому в Москве так сильно надоело жить.