Кто-то стоял кучками, оживлённо перешёптываясь, размахивая руками – так всегда бывает, когда люди становятся свидетелями чего-то, что уже завтра можно будет превратить в историю «а вот я там был». Кто-то, наоборот, сидел на барных стульях и молча пил, уткнувшись в стакан, как будто жидкость могла дать ответы на вопросы.
Разговоры звучали глуше, чем обычно, и в каждом витала тот самый, неизбежный вопрос: «А вдруг это повторится?», который произносился вслух только идиотами, а у всех остальных жил за поджатым ртом и обкусанными ногтями.
Анна поднялась на сцену со стороны кулисы, почти на автомате, и, оказавшись там, на секунду остановилась, позволяя себе посмотреть на зал не как на источник энергии, а как на карту.
То, чем они занимались, сложно было объяснить обычным языком, но если совсем упрощать, то сейчас она делала ровно то же, что делает звукорежиссёр, когда пытается понять, где в зале «звенит», только вместо частот и отражений Анна слушала совсем другую волну – ту, которая остаётся после магического вмешательства.
Эхо.
Не эхо аплодисментов – они уже давно осели в трещинах плитки, в бутылках, в сердцах тех, кто хлопал. А эхо того самого момента, когда чужая рука влезла в их поток.
Она поставила микрофон обратно на стойку, чуть поправила его, хотя необходимости в этом не было, и подняла глаза.
Место, где упала девушка, видно было сразу – не только по тому, что там, у стойки, толпилось несколько человек в форме, а на полу блестела знакомая серебристая ткань термоодеяла, но и по тому, как вокруг этого места «звучал» воздух.
Даже без всякой магии можно было заметить: люди держатся оттуда чуть дальше, чем нужно; даже те, кто хотел «посмотреть», не решались подойти вплотную. Бармены сгрудились чуть в стороне. Свет от верхних ламп почему-то казался там холоднее, хотя лампочки были те же.
С магией всё выглядело иначе.
Анна прикрыла глаза – не полностью, лишь на миг, чтобы сдвинуть фокус с привычного зрительного восприятия, – и позволила себе мягко, осторожно «прислушаться» к пространству. Она не произносила вслух ни одного слова, даже в полголоса; здесь, в клубе, где ещё ходили чужие люди и где каждая камера могла записать любое непонятное движение, надо было работать максимально незаметно.
Она просто чуть глубже вдохнула и мысленно, без артикуляции, вспомнила старую, почти детскую формулу:
– Sonus, manere. Ostende, ubi fractum est.
Звук, останься. Покажи, где сломалось.
Никакого свечения, никаких зрелищных эффектов – только едва ощутимое давление в висках и на внутренней поверхности ладоней, как если бы она опустила руки в воду.
Зал ответил.
Не весь сразу – это было бы слишком громко, Анну бы просто оглушило. Нет, пространство отозвалось точечно, вспышками: вот здесь, у колонны, остался след чьего-то панического крика; вот тут, у сцены, – тёплое, всё ещё немного дрожащее пятно восторга той самой девчонки с синими волосами; там, ближе к входу, – вязкое облако чужой злости, не связанной с концертом, а пришедшей с человеком извне.
Всё это она чувствовала не как картинки и даже не как звуки, а как разные оттенки напряжения: где-то воздух был плотнее, где-то – пустее.
В районе бара, где лежало тело, воздух был… никаким.
Не пустым – пустота тоже звучит, как ни странно, своей глухотой. Тут ощущалось именно «никак».
Как если бы кто-то взял ластик и стёр не только рисунок, но и саму бумагу.
Анна не стала приближаться – не хотела пересекаться взглядами с теми, кто сейчас официально «фиксирует место происшествия». Она просто медленно сдвинулась по сцене так, чтобы смотреть на этот участок под чуть другим углом.
И тогда заметила то, что обычный человек точно бы не увидел.
На уровне человеческого глаза там не было ничего, кроме шевелящихся фигур и блеска спасательного одеяла. Но если смотреть немного выше, туда, где обычно собирается сигаретный дым, выходящий из легких, – именно в эту толщу воздуха – висела едва заметная, прозрачная складка.
Как морщина на ткани, которую попытались разгладить, но сделали это не до конца.
Складка была тонкой, как волос, и тянулась вертикально – от пола вверх. И от неё исходило то самое ощущение искусственного холода, которое она почувствовала во время концерта.