Анна ощутила, как по коже пробежали мурашки – не от страха даже, а от узнавания.
Такую «морщину» можно было оставить только очень тонкой, точечной работой; никакой спонтанный выброс, никакая «неуправляемая истерика потока» так себя не вела. Это был аккуратный, хирургический разрез.
Она уже видела такое.
Не здесь, не в этом клубе, не в этом десятилетии даже.
Где-то внутри, в глубине памяти, отозвался другой зал, другая сцена, другое время, когда по потолку ещё тянулись тяжёлые шторы, а не металлические фермы, когда зрители сидели, а не стояли, и когда вместо телефонов в руках у людей были программы концерта, сложенные пополам. Тогда, много лет назад, кто-то из её… коллег попробовал сделать подобный трюк, выдернув человека из зала, как карточку из колоды, – и закончилось всё очень плохо. Для всех.
Анна стиснула зубы, чтобы не выругаться вслух.
Те, кто это сделал сегодня, не просто знали, как работает их ковен; они либо были учёными тех же школ, либо слишком внимательно изучали последствия их работ.
И самое неприятное: в этой складке было ощущение не только холода, но и… пустоты вкуса. Как дешёвый спирт после хорошего вина.
– Пластик, – тихо, почти беззвучно сказала она, едва шевеля губами.
Чужая магия отзывалась стерильностью. Без запаха, без цвета, без собственного характера. Так работают те, кто не умеет любить города, но очень умеет пользоваться людьми.
– Простите, вам что-то нужно?
Голос прозвучал неожиданно близко, и Анна, чуть дёрнувшись, повернула голову.
Рядом с сценой стоял тот же человек в штатском, которого она видела в коридоре. Теперь он подошёл ближе, но не пытался залезть на сцену, словно уважая невидимую границу: есть пространство для музыкантов, а есть – для всех остальных.
– Вы давно здесь? – спросил он.
– Достаточно, – ответила Анна, не уточняя.
– Вы… – он поискал слова, словно не хотел выглядеть идиотом, – вы что-то проверяли? На сцене обычно, ну… водички попить приходят, а вы стоите, смотрите.
Она на мгновение задумалась, стоит ли играть в простушку, но потом решила, что смысла нет: этот человек всё равно будет задавать вопросы, и лучше сразу выстроить с ним нейтральный, но честный контакт.
– Я проверяла, – сказала она. – Как вёл себя зал в момент, когда ей стало плохо. Она кивнула в сторону бара.
– Иногда это… – она пожала плечами, – помогает понять, что было не так.
– Вы – врач? – удивился он.
Анна усмехнулась уголком губ.
– Нет. Музыкант.
И, после короткой паузы:
– Но когда ты двести лет работаешь с людьми, иногда что-то начинаешь в них понимать.
Он, конечно, решил, что это гипербола.
Его лицо чуть смягчилось: мол, артистка с юмором, хорошо.
– Вас уже когда-нибудь спрашивали, – он листнул страницу блокнота, – почему на ваших концертах люди иногда… теряют сознание?
Анна посмотрела на него через сцену, чуть наклонив голову.
– На всех концертах люди иногда теряют сознание, – ответила она. – Алкоголь, жара, эмоции, таблетки, которые не надо было пить с пивом… Вы же сами это знаете лучше меня.
Он промолчал, но по тому, как сжались у него губы, было понятно: знает.