На этом месте мысль ещё не была закончена: она только собиралась выйти в коридор, где пахло лекарствами и мокрой одеждой, а дальше – в зал, к тому самому месту у бара, где воздух всё ещё дрожал от чужой магии и недосказанных слов.
И именно туда она сейчас шла.
Анна, держа ладонь на холодной металлической ручке, на секунду задержалась – не потому, что сомневалась, идти ли, а потому что привыкла: перед любым выходом, даже если это не сцена, а всего лишь коридор, нужно сделать вдох, выровнять дыхание, собрать внутри по кусочкам то, что успело разлететься.
Она вдохнула – не так глубоко, как перед песней, но всё равно осознанно, чувствуя, как воздух гримёрки, тёплый, пахнущий потом, лаком, водой и чем-то ещё, неуловимо электрическим, обжигает горло, – и выдохнула, отпуская часть напряжения.
Дверь открылась без скрипа, как будто тоже понимала, что сейчас лучше не привлекать к себе лишнего внимания.
Коридор встретил её другим запахом – тем, который всегда появляется там, где недавно произошло что-то серьёзное: смесью лекарства и латекса, влажной одежды, свежего воздуха, принесённого с улицы через приоткрытую дверь, и ещё очень тонкой, почти невидимой ноткой – железа. Крови было немного, Анна это чувствовала, но для такого места, как клуб, даже пару капель достаточно, чтобы стены всё запомнили.
У дверей в зал стояла пара человек в форме – не парадной, не киношной, а той самой, в которой обычно торчат на посту у ОВД, – и кто-то в штатском, с папкой в руках и усталым лицом. Один из полицейских что-то записывал в блокнот, другой, прислонившись к стене, листал телефон, делая вид, что занят важными делами, хотя на самом деле просто не хотел смотреть в сторону, где ещё недавно лежало тело.
Анна пошла прямо, не ускоряя шаг, но и не показывая, что готова остановиться. Она всегда знала: если двигаться с таким видом, будто имеешь на это полное право, люди очень часто расступаются автоматически, просто потому что не успевают придумать причину, чтобы остановить.
Но сегодня этого было мало.
– Девушка, – один из полицейских отлип от стены, вытянул руку, не прикасаясь, но обозначая барьер, – вам туда нельзя. Там… осмотр.
Он не сказал «труп», не сказал «умершая», явно соблюдая некий внутренний протокол приличий.
– Я музыкант, – спокойно ответила Анна. – Мы только что выступали. Мне нужно забрать пару вещей со сцены.
Она чуть наклонила голову, глядя на него поверх очков, как смотрят на студента, пытающегося запретить преподавателю войти в аудиторию.
Полицейский на секунду растерялся – явно не ожидал однозначного, без истерики, без «вы не понимаете, я артистка» – и перевёл взгляд на человека в штатском. Тот поднял глаза от папки; у него было узкое лицо, тонкий нос, коротко стриженные волосы и взгляд, в котором усталость боролась с обязанностью быть внимательным.
– Вы – из группы? – уточнил он. – Из этих… как там… «Чистые Тени»?
«Началось», – спокойно отметила про себя Анна. Когда тебя называют не по имени, а по названию коллектива, значит, разговор перестаёт быть личным и становится протокольным.
– Да, – подтвердила она. – Вокалистка.
– Анна Морозова? – он заглянул в страницу блокнота, где, видимо, уже были записаны какие-то данные.
– Да.
Он пару секунд смотрел на неё, словно прикидывая, насколько она сейчас может быть неадекватной, а потом всё-таки кивнул:
– Хорошо. Только недолго. И не подходите к… – он чуть замялся, – к месту. Нам ещё работать.
«К месту», – это, конечно, удобно. Как будто смерть – это не человек и не точка в пространстве, а просто участок пола с особым статусом.
– Я поняла, – сказала Анна.
Она прошла мимо них, чувствуя на себе взгляды – не враждебные пока, просто внимательные. Люди в форме были к ней настороженнее, чем к обычной барышне, случайно зашедшей посмотреть, «что там случилось»: они уже знали, что она связана с тем, что произошло, хотя бы потому, что стояла на сцене, когда девушка упала. Но она была для них частью уравнения, а не его ответом, и это давало ей несколько драгоценных минут.
Зал выглядел… не пустым – людей ещё было довольно много, – но как-то неправильно заселённым. Обычно после концерта здесь стояла кашеобразная толпа, склонная задержаться, допить, договорить, обсудить, снять последние сторис; сейчас большинство уже тянулось к выходу, как вода, стремящаяся в слив.