Всем было страшно.
Но страха типа «нас посадят» или «нас больше не позовут выступать» пока не было – он придёт позже, когда начнутся звонки и письма. Сейчас был другой страх: старый, первобытный, ведьминский – страх, что ты потерял контроль над силой, к которой не имеешь права относиться как к игрушке.
– Хорошо, – медленно сказала Анна. – Тогда второй вопрос.
Она чуть подалась вперёд, опираясь ладонями о стойку, где стояли бутылки с водой, и стекло под её пальцами тонко дрогнуло, реагируя на внутреннее напряжение.
– Что вы почувствовали в тот момент. Не «что увидели» – это я тоже видела. А что почувствовали. Соня первой хотела было ответить – у неё вообще все реакции были первыми, – но Марина неожиданно опередила её.
– Там… – сказала она и замолчала, подбирая слово, будто оно могло порезать язык. – Там, где она стояла… как будто какая-то дырка образовалась.
Она провела рукой в воздухе, очерчивая невидимый круг.
– Я держала этот общий слой, как ты просила, – продолжила она, глядя на Анну почти виновато, – он шёл ровно, а потом там стало… пусто. Даже не так, как когда человек просто вырубается от жары, – там хотя бы что-то остаётся, какой-то… шум, остаток. А тут – ничего. Как если бы кусок комнаты просто вырезали. Катя кивнула, медленно, будто подтверждая медицинский диагноз.
– У меня по гармонии тоже всё скособочило, – призналась она. – Не технически, а… внутренне. В какой-то момент аккорд перестал помещаться в пространстве, как будто там стало меньше места. Я на автомате перестроилась, чтобы не развалилось, но ощущение было мерзкое.
– А у меня, – вмешалась Соня, – такое чувство, как когда соседнюю комнату резко заглушают. Ты стучишь по тарелкам, а звук оттуда не возвращается. Я подумала, что это просто… ну… зал провалился, типа все разом перестали двигаться. А потом увидела, что она падает.
Анна слушала, и то, что они говорили, совпадало с тем, что почувствовала она сама.
Не естественная смерть, не внезапный инсульт, не «сердце не выдержало» – такие случаи тоже бывали, и магия их, как правило, обходила стороной, не вмешиваясь.
Здесь было вмешательство. Очень точное, очень аккуратное, бесцеремонное в своей наглости.
Чужая рука залезла в их поток, как в чужой кошелёк, и вынула из него одну, конкретную жизнь. Они – провод, они – фон, они – прикрытие.
Тот, кто это сделал, явно знал, как они работают.
– Это был не случай, – тихо подвела итог Анна. – И не мы.
Она повторила это вслух, будто закрепляя, вбивая гвоздь: «не мы».
Марина чуть выдохнула, словно ей позволили нести рюкзак не одной. Алёна коротко усмехнулась, но уже без бравады – скорее, как человек, который дождался подтверждения собственной догадки. Соня перестала дёргать шнурок на кроссовке. Катя, напротив, напряглась ещё сильнее: для неё отсутствие вины автоматически означало необходимость искать виновного.
В дверь постучали – осторожно, двумя короткими стуками, как стучат не начальники и не друзья, а люди, которым надо войти по работе.
– Да, – сказала Анна, не меняя позы.
Дверь открылась, и в гримёрку заглянул администратор клуба – тот самый, чьё имя они каждый раз забывали, хотя он не менялся уже лет пять. Невысокий, с вечными синяками под глазами, в чёрной футболке с логотипом «Афонии» и неизменной связкой ключей на поясе, он всегда производил впечатление человека, который одновременно здесь живёт, работает и умирает, – просто в разное время смены.
Сейчас он выглядел усталым сильнее обычного.
– Девчонки, – начал он, и голос у него был виноватый, как у человека, который пришёл сообщить что-то неприятное, хотя сам не виноват. – Я… ну… вы сами понимаете… Он почесал затылок, оглядел их быстрым взглядом – будто проверял, целы ли инструменты, а не люди, – и всё-таки собрался:
– Второго отделения не будет. Это понятно. Полиция попросила всех разош… ну, в общем, они там… работают. Он замялся, подбирая слово, которое бы не звучало как «следствие».
– Конечно, – спокойно сказала Анна. – Это и нам понятно.
– Я вам… – администратор нервно переступил с ноги на ногу. – Я вам гонорар всё равно отдам, как договаривались. Мы же не… ну… это не по вашей вине… я так думаю.