Голос её прозвучал спокойно, почти буднично, и это, как ни странно, подействовало на людей лучше любых криков: они начали двигаться более осмысленно, кто-то вышел покурить, кто-то пошёл к бару, кто-то сел прямо на пол.
Микрофон она выключила, опустила, и уже без звука, одними губами, сказала – не залу, а тому, кто мог потенциально её услышать, где-то там, по ту сторону обычной реальности:
– Это была ошибка. Твоя. Не наша.
И город, кажется, согласился.
Он не ответил словами – никогда не отвечал словами, – но где-то вдалеке, над спящими дворами, над пустыми трамвайными остановками, над тёмной поверхностью Чистых прудов дрогнул воздух, как от далёкого, почти неслышного раската грома.
Это был только разогрев.
Настоящий концерт ещё впереди.
Аплодисменты, как это ни странно, всё-таки были.
Не те, что обычно – горячие, длинные, с выкриками «браво» и просьбами «ещё одну», – а какие-то скомканные, виноватые, словно люди хлопали не группе, а факту того, что всё это наконец закончилось и можно выдохнуть, пойти курить, писать друзьям «ты не поверишь, что сейчас было» и делать вид, что никто только что не видел, как у кого-то посреди песни выключили жизнь.
Этот звук – несколько десятков ладоней, хлопающих больше по привычке, чем от радости, – растянулся в коридорах клуба, ударился о низкие потолки, попал в щели между кирпичами и там застрял, так и не превратившись в то тёплое, плотное «бу-у-ум», к которому «Чистые Тени» привыкли.
Он ещё какое-то время дрожал в воздухе, когда лампы в зале уже включили на полную, когда на сцену поднялись люди в зелёных куртках и с носилками, когда техник, бледный как простыня, отключал аппаратуру, не глядя на собственные руки, а бармены, всё так же автоматически наливая, шептались друг с другом, смотря в сторону выхода, где застряла толпа.
Группа вернулась в гримёрку не сразу.
Сначала было непонятное «постоять в кулисе», когда ты вроде ещё на работе, но при этом уже никому не нужен; потом кто-то из персонала, не встречаясь глазами, пробросил: «Девочки, вы пока… ну… лучше туда не ходите, окей?», и этот аккуратный, почти ласковый «туда» обозначил всё сразу – и тот угол у бара, и тело, уже накрытое термопокрывалом, и тех, кто в форме, и первые вопросы, и будущие протоколы, и «мы с вами ещё свяжемся».
Так что они шли по коридору, как идут по коридору после проваленного экзамена: вроде бы никто прямо сейчас тебя не ругает, но в воздухе висит ощущение, что всё пошло не так, и исправить уже ничего нельзя.
Соня шла первой, по привычке задавая темп – короткими, быстрыми шагами, будто коридор был узким переходом между двумя частями сцены, а не пространством между бедой и попыткой от неё отгородиться. Марина – следом, чуть прижимая к себе бас, словно боялась, что кто-то вырвет его у неё из рук; Катя и Алёна – рядом, как тройняшки, которые десятилетиями отрабатывали одно и то же построение; Анна замыкала их строй, и каждый их шаг отдавался у неё в висках, как удар малого барабана, только без музыки.
Гримёрка встретила их всё тем же тёплым, спертым воздухом, запахом лака для волос, дешёвого дезодоранта и электричества.
Как будто ничего не произошло.
Разве что вода в пластиковых бутылках на стойке казалась чуть мутнее, чем полчаса назад, а зеркало – темнее, как если бы оно тоже что-то увидело и теперь не хотело это отображать.
Соня, зайдя, тут же хлопнула дверью сильнее, чем требовалось, и это движение, резкое и почти детское, странным образом вернуло помещению реальность: лампочки дрогнули, где-то сверху посыпалась пыль, один из стаканчиков опрокинулся и покатился по стойке, оставляя мокрый след.
– Ну кошмар, – сказала она после короткой паузы, в которой все старались сделать вид, что дверь не грохнула, – просто невероятный старт сезона. Она бросила палочки на кушетку так, как будто бросала вызов миру, но палочки лишь бессильно перекатились и упали на пол, ударившись о линолеум беспомощно, как чужие руки.
– Можно, пожалуйста, без комментариев первые пять минут, – тихо попросила Катя, аккуратно ставя кейс с клавишами к стене. – У меня и без твоих эпитетов в голове всё булькает.