– Я могу помочь, – твёрдый голос Брауна вмешивается в агонию.
– Я сам, – чеканю не своим голосом.
И тот, кивая, идёт на кухню за бурбоном и стаканами.
Руками разгребаю дерево, которое мешает мне проехать, и останавливаюсь у журнального стола.
Прохладный воздух осени крадётся сквозь разбитое стекло, вызывая озноб, который уже даже не чувствую.
Внутри будто всё заледенело.
– Рассказывай, – ставит передо мной стакан Лиам, надо отдать должное, в его глазах нет жалости.
– На одной из вылазок не ждали ничего, должно было быть спокойно. Разведать территорию, чтобы тщательнее подготовиться к выходу. Я взял с собой пять человек, давая остальным возможность отдыха и подготовки. Но кто-то сдал нас или заметил и понял, что не свои. Началась перестрелка… – говорить об этом не люблю, но это ведь не мозгоправ, который должен разбираться с последствиями ПТСР: – Там в одной из машин была женщина с ребёнком…
– Чёрт! Дерек! – хватается за голову друг.
– Я решил, что успею добежать, один из наших меня прикрывал. Тот урод, стрелявший в нас, был сзади и ждал удобного момента. Первый выстрел оказался моим, пуля застряла в позвоночнике. Второй выстрел стал смертельным офицеру, прикрывавшему меня. – Делаю внушительный глоток обжигающего напитка.
– Дерьмо! Тебя оперировали? – серьёзный взгляд, видимо обдумывает план восстановления.
– Дважды. Несколько месяцев я находился в медицинском центре прежде, чем вернуться сюда. – Оглядываю помещение: – Интересно, дадут ли второе «пурпурное сердце»? – Печально ухмыляюсь ему.
– Не делай вид, что всё в порядке. Потому что ни разу не в порядке, – знаю, что злится.
Возможно, не на меня, а на судьбу или всё же на меня, что не мог уйти, не проявив долбанный героизм.
– Вчера был единственный лёгкий день, верно?
Девиз, с которым мы засыпали и просыпались, будучи в зоне боевых действий. Есть ещё один, но в контексте сегодняшней ситуации он крайне неуместен.
– Как ты? – задаёт вопрос, на который мне не нравится ответ.
– Как беспомощное бревно. Как инвалид. Как немощь. – Усмехаясь, отвожу от него взгляд, скрывая за усмешкой то, насколько паршиво.
– Давай я…
– Нет, Лиам. Тормози. – Рукой показываю: – Рано. Ещё рано отправлять меня на мозголомку. Я вернулся несколько часов назад, надо привыкнуть, и всё встанет на круги своя, – мука, которая слышна даже в твёрдом голосе.
– Да, в Нью-Йорке несколько часов… Но не в ней, – он указывает на коляску: – Ты не отвяжешься, имей в виду.
– Сменим тему. Что нового? – Прячу внутреннее состояние, пытаясь отвлечься на рассказ Лиама.
– Подруга Эрики, помнишь? – Киваю, Николь, были в баре за несколько суток до моего отъезда: – Мы живём вместе, и я хочу сделать ей предложение, – откровенно удивляет он, посылаю в него ошарашенный взгляд с забытой улыбкой.
– Вау. Мои поздравления. Насколько знаю, там было всё непросто после смерти брата Эрики… – Имя сложно произносить, но если этот засранец не оставит попыток превратить меня в прежнего, слышать о ней мне придётся часто.
– Да. Было сложно, но это того стоило, бро, – когда-то вероятно и у меня был этот идиотский взгляд: – Я могу ей сказать? – Вопрос бросает в ступор, но ответ я успел придумать, пока находился в бесконечных коридорах, связывающих операционную и палату.
– Нет, Лиам. Не порти налаженную жизнь, – без тени усмешки озвучиваю командным тоном, какой раньше использовал, чтобы собрать свой отряд.
Он долго испытующе смотрит, затем несильно уверенно кивает.
– Кто здесь всё оборудовал? – Оглядывается на пороги и подъёмы.
– Уотсон распорядился. Судя по всему, это оплата за участие в боевых операциях и прочая хрень.
Спустя несколько часов Лиам уже вероятнее всего едет в Карнеги холл, а я беспомощно сижу в инвалидной коляске, держа в руке остатки второй бутылки бурбона, и слыша в ушах выстрелы, перемежающиеся со звуком её голоса.