Влад Эверест
Бешеный Пёс Токио
Будильник не зазвенел – он захлебнулся. Старый, с трещиной на пластиковом корпусе, он издал жалкий хрип и затих, словно понимая, что в этой квартире громкие звуки – непозволительная роскошь.
Рюи открыл глаза за секунду до этого хрипа. Внутренние часы, отточенные годами недосыпа и жесткого режима, работали лучше любой техники. Семнадцать лет – это возраст, когда ты должен мечтать о девушках и видеоиграх, но Рюи мечтал лишь о том, чтобы крыша не протекла во время очередного тайфуна, а в холодильнике нашлось хотя бы два яйца.
Он сел на футоне, стряхивая с себя липкую духоту токийского лета. Комната была крошечной, всего шесть татами. Стены, когда-то бежевые, теперь приобрели оттенок застарелой тоски, покрывшись сетью мелких трещин, похожих на вены старика.
Рюи повернул голову. За тонкой перегородкой сёдзи, которая больше не закрывалась плотно, спала мать. Эмико.
Он встал бесшумно, как кошка. Ступая по потертому линолеуму, Рюи подошел к ней. Даже во сне, смертельно уставшая, она была красива той хрупкой, почти фарфоровой красотой, которую время и нужда пытались стереть, но никак не могли. Её черные волосы разметались по подушке, а под глазами залегли тени, которые не мог скрыть даже самый дорогой консилер.
На тумбочке рядом лежали ватные диски, испачканные красной помадой и тушью, и пачка сигарет. В комнате пахло дешевым цветочным освежителем, который пытался перебить, но лишь подчеркивал другой запах, въевшийся в волосы матери: запах чужого табака, сладкого алкоголя и мужского пота. Запах «ночной смены».
Рюи сжал кулаки так, что побелели костяшки. Днем она стояла за кассой в круглосуточном магазине, улыбаясь каждому покупателю за минимальную ставку. Ночью она уходила в район красных фонарей, в один из тех клубов, вывески которых горят ядовито-розовым светом. Она никогда не говорила ему, что именно там делает. Он никогда не спрашивал. Это была их молчаливая сделка: ложь во спасение гордости.
Он прошел на кухню – закуток метр на метр. В холодильнике было пусто, как и ожидалось, только одинокая пачка мисо-пасты и вчерашний рис.
– Сойдет, – прошептал Рюи.
Пока грелась вода, он взглянул в окно. Их дом стоял в Адати – районе, который туристические буклеты вежливо обходили стороной. Здесь Токио не был городом будущего. Здесь он был нагромождением серого бетона, ржавых пожарных лестниц и перепутанных проводов, заслоняющих небо.
Рюи быстро съел рис, запил водой. Затем надел школьную форму. Брюки были старыми, купленными в секонд-хенде, но идеально выглаженными. Рубашка сверкала белизной. Мать следила за этим маниакально. «Мы можем быть бедными, Рюи, но мы не должны выглядеть как мусор», – говорила она, отпаривая воротничок утюгом, который помнил еще императора Сёва.
Он взял сумку и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Улица встретила его влажным, тяжелым воздухом. До школы нужно было ехать сорок минут на метро, но сначала – пятнадцать минут пешком до станции. Рюи шел быстрым шагом, не глядя по сторонам. Он знал каждую трещину в асфальте, каждую граффити-метку местных банд.
«Якудза».
Это слово в его голове звучало не как название криминальной структуры, а как проклятие.
Ему было десять, когда отца не стало. Отец не был бандитом, не был героем, он был простым водителем грузовика. В тот вечер он просто вышел купить сигарет. Две группировки делили территорию у патинко-салона. Аргументы закончились, начался свинец. Шальная пуля – дура, не разбирающая чинов и статусов, – нашла его отца.
Рюи помнил не похороны, а то, что было после. Полицейский, который скучным голосом объяснял матери, что «виновные не найдены». Люди в дорогих костюмах, которые пришли через неделю, поклонились и оставили конверт с деньгами. «На утешение», сказали они. Мать тогда швырнула конверт им в след, но ночью, когда думала, что Рюи спит, она подняла его с пола и заплакала. Потому что гордостью сыт не будешь, а аренду платить надо.
С тех пор Рюи ненавидел их. Ненавидел их татуировки, их дорогие машины, их фальшивый кодекс чести. Для него они были паразитами, жрущими этот город изнутри.