– Угу!
– Сладко? – Я только теперь заметил, что она, по её словам, чудовищно голодная, съела-то совсем чуть-чуть, а сейчас просто сидела, положив голову на руки и «любовалась» на мой действительно волчий аппетит. Волосы ее были распущены и аккуратными локонами обрамляли нежное лицо, с которого не сходила озорная улыбка. До меня, наконец, стало «доходить».
– Ну, все! – Отложил бутерброд на край тарелки и повернулся к ней, чтобы обнять.
– Руки не хочешь помыть? – Она явно надо мной смеялась, но я и вида не подал. Встал, сходил, умылся и когда вернулся, на столе было аккуратно убрано, а остатки пиршества покоились под чистой салфеткой. Бутылка в ведерке и пластиковые стаканы, из которых мы пили напиток аристократов и дегенератов перекочевали на диван.
– Сережа, а музыка у тебя есть?
– Магнитофон под столом, – я нагнулся, пытаясь достать двухкассетник.
– Стой, погоди, не надо! – Она удержала меня, взяв за руку и тут, то ли под действием вина, то ли крабы сыграли свою роковую роль, между нами вдруг пробежала какая-то искра, от которой мы тут же, как по команде, воспламенились. Слившись с ней воедино, мы стали словно одержимые целоваться, будто сегодняшняя ночь должна быть для нас последней. Я крепко сжимал её в своих объятиях, под влечением страсти, почти не соизмеряя свои силы, а она лишь тихонько постанывала, счастливо улыбаясь в свете мерцающей свечи. Шампанское было забыто, ведерко, не выдержав нашего напора, перевернулось и вода от растаявшего льда смешавшись с вином, свободно разлилась по палубе, помаленьку пропитывал мой многострадальный палас.
Время остановилось для нас. Внешний мир исчез в одно мгновение, и все, что было вокруг – каюта, мебель, да и само судно превратилось в один сплошной звездный хоровод, плавно влекущий нас в неизведанные дали безмерного счастья. Где-то там, в глубинах омутов, куда мы с Верой падали и там, на вершинах гор, на которые с ней взбирались, кто-то и когда-то уже побывал до нас и много раз будет после, но наше пребывание там оставило свой, самый запоминающийся след. И не было людей на всем свете счастливее нас, ибо теперь мы были вместе и соединившись, были тем самым двуспинным чудовищем из повести о Гаргантюа и тем, по преданию бесполым существом, так долго стремившимся собрать две разбросанные по свету половинки и наконец добившимся своей цели посреди Индийского океана.
Потом мы еще долго лежали, усталые и счастливые, не замечая ни времени, ни беспорядка на полу. Она, прижавшись ко мне всем телом, играла моими волосами и смотрела блестевшими глазами, смею надеяться, что влюблённо. Поцеловав её в припухшие искусанные губы, я приподнялся, чтобы взглянуть на будильник. О, боже! До конца нашего счастья осталось всего лишь два часа.
– Ну почему я не волшебник?! – Разочарованно опустился опять на подушку. А Вера опять уютно устроилась на моём плече.
– Сереж, расскажи мне о себе. Я ведь ничего о тебе не знаю. Как ты жил все это время? Почему… не женился? – На последнем вопросе она немного запнулась, и я понял, что он её интересовал особенно. Все-таки приятно было думать, что эта красивая нежная женщина, моя детская любовь, только что подарившая мне несказанное счастье, все же не думает обо мне как о временном явлении. Для мужского самолюбия это было как лечебный бальзам.
– Ты помнишь тот день, когда мы прощались, все втроем? – Она молча кивнула, не сводя с меня глаз. – Ну, так вот…
Я рассказал ей и о своей болезни, не позволившей мне приехать на следующий год, о переезде родителей в другой город, о своих годах учебы в училище, когда, не имея возможности съездить в Балашов самому, через двоюродных братьев пытался найти её и Олежку. О том, каким ударом для меня было известие о её женитьбе и об исчезновении Олега в Афганистане. Получилось так, что обе новости я узнал одновременно и не в силах справится с таким потрясением, напился в каком-то кабаке до того, что ночной патруль ВМФ подобрал меня где-то посреди главной городской площади зимой, тем самым спасая мне никчемную жизнь. Кажется, в то время я вполне осознанно свалился в сугроб, оставленный снегоуборочными машинами, имея одно лишь желание – уснуть и не проснуться, но теперь, по прошествии стольких лет, признаваться в этом было стыдно.