Но более всего меня поразили глаза: один серо-голубой, другой василькового тона. Понял я это не сразу, но когда заметил, уже не мог выкинуть из головы. Взгляд не таил кокетства или вызова, лишь ощущение невозможности дать ему простое определение.
Всё это по отдельности выглядело недостатками и, вероятно, ими и являлось. Но странным образом они не спорили друг с другом, а держались вместе, образуя нечто цельное. В девушке не чувствовалось попытки выглядеть лучше или притвориться иной. Она принимала себя без усилий и держалась естественно. И потому, вопреки всем этим формальным недостаткам, я поймал себя на мысли, что не могу подобрать для неё иного слова.
Она… прекрасна.
– А Чехова вам доводилось видеть? Он же, как и вы, из Таганрога.
Вопрос Полины вернул меня от размышлений к столу.
– Ну, скорее это я, как и он. Ведь, говоря о моём городе, обычно вспоминают именно Антона Павловича, ну или тот прискорбный факт, что у нас закончил свои дни император Александр I. Что касается Чехова, то да, мне доводилось его пару раз видеть, но говорить с ним лично удовольствия не имел.
– Ах, какая жалость! И где же вы его видели?
– В театре, разумеется, – улыбнулся я.
– В театре? В Таганроге есть театр?
– Да, и даже пара каменных домов имеется, – пошутил я. – Так что город у нас немаленький. О нашем порте вы уже знаете. Через него ведётся обширная торговля, и не только внутренняя. Думаю, не совру, если скажу, что в Таганроге располагается не менее трёх десятков иностранных консульств.
Было видно, что мой ответ удивил Полину и даже немного смутил.
– Расскажите подробнее: каков ваш город и на что похожа жизнь в нём? – попросила девушка. – Я впервые покинула столицу и, лишь уехав из родных мест, осознала, что большая часть нашей державы не похожа на Петербург и всё, что я привыкла видеть.
Некоторое время я успешно развлекал своими рассказами семейство Ипатьевых, они оказались прекрасными слушателями. Но потом почувствовал, что не могу сопротивляться накопленной усталости. Сытный завтрак и непринуждённая беседа оказали на меня снотворный эффект, и я, поставив точку в описании родного города, извинился и откланялся.
Сон мой получился долгим, и я проспал обычное время обеда. Поэтому ресторан оказался пуст, и я поел в одиночестве.
Большинство пассажиров предпочло после трапезы остаться на верхней палубе, ведь от воды тянуло прохладой, а с реки открывались чудесные виды. Туда же отправился и я, но прежде вернулся в каюту взять рисовальный блокнот и карандаш, чтобы выполнить пару этюдов окружающего пейзажа.
Есть у меня привычка делать в экспедициях карандашные наброски. В детстве я брал частные уроки рисования и проявлял определённые способности. Но академического образования так и не получил, потому мечтал завершить обучение, когда достигну почтенного возраста и оставлю дела. Мне хотелось создать серию картин по собственным эскизам о местах, где довелось побывать во время странствий.
Вернувшись на прогулочную палубу, я отошёл к леерному ограждению, чтобы никто не мешал, и присел на скамью. Затем вынул из кармана блокнот и пристроил на ноге. Следом привычно лёг в руку карандаш.
Я не стремился к точности, а лишь к тому, чтобы удержать общий вид: тёмную полосу леса на высоком берегу, изломанную линию воды, далёкие, почти растворяющиеся в мареве островки.
Пароход шёл ровно, и пейзаж медленно разворачивался передо мной. Я наметил изгиб русла, быстрой штриховкой обозначил тень от облаков, отметил место, где течение ломалось о песчаную косу. Всё остальное – деревья, даль, небо – осталось лишь намёком.
Иногда я останавливался и смотрел поверх бумаги, сверяя набросок с видом.
Закончив рисовать, я встал со скамьи, чтобы размять ноги, и, к своему удовольствию, увидел на другом краю прогулочной палубы Наталью Александровну и Полину.
Дамы сидели в плетёных креслах, расставленных на свежем воздухе для удобства пассажиров, и читали.
Когда я подошёл, они оторвались от чтения.
– Яков Аркадьевич, вы рисуете? – спросила Наталья Александровна, заметив у меня блокнот и карандаш.
– Да, немного.
– Покажете нам? – спросила Полина.